На другое утро выяснились число и характер повреждений «Олега», о которых, во время боя, я слышал лишь мельком. С правого борта: 1) Снарядом большого калибра, в кормовой части крейсера, сделана пробоина у ватерлинии с дальнейшими разрушениями в корпусе; в пробоину попадала забортная вода. 2) 6” снарядом разрушена кормовая сигнальная рубка, испорчены вентиляторы, перебита грот-мачта, много мелких повреждений. 3) 6” снарядом сделана пробоина около 6 кв. ф. в том месте, где помещалась судовая баня, сильные повреждения в корпусе; в пробоину попадала забортная вода. 4) Снарядом мелкого калибра пробит борт на уровне верхней палубы, пробит барказ и средняя дымовая труба; много мелких повреждений. 5) Снарядом среднего калибра сделана пробоина в 20 кв. ф. на уровне верхней палубы; повреждения в корпусе и много мелких. 6) Снарядом крупного калибра сделана пробоина в 36 кв. ф. около середины судна; в пробоину вливалась забортная вода, проникая в верхнюю бортовую угольную яму; крупные повреждения в корпусе. 7) Снаряд крупного калибра пробил борт напротив лазарета; в пробоину вливалась забортная вода, залившая провизионные погреба, проникая через перебитую вентиляторную трубу в операционный пункт и 75-мм патронный погреб; много повреждений в корпусе и мелких. 8) Снарядом среднего калибра сделана пробоина в 15 кв. ф. в носовой части судна, напротив аптеки; аптека разрушена – много мелких повреждений. 9) Снарядом большого калибра сделана пробоина в 25 кв. ф. напротив командного гальюна, который разрушен. 10) Снарядом среднего калибра сделана пробоина в 1,5 кв. ф. под боевым мостиком; много мелких повреждений. 11) Снарядом среднего калибра сделана пробоина в 30 кв. ф. под якорем; повреждения в корпусе. 12) 6” снарядом сделана пробоина в 50 кв. ф. в передней дымовой трубе, где снаряд разорвался; много мелких повреждений.
На левом борту: 1) 6” снаряд, влетев с левого борта, в кормовой части судна, вышел с правого, сделав пробоину диаметром около 1 ф. 2) Осколками снаряда, разорвавшегося в воде у кормы, во многих местах пробит борт; много мелких повреждений в корпусе. 3) Снаряд среднего калибра, сделав пробоину в 5 дюймов в диаметре, пробил переборку и застрял в коечной защите мотора кормового шпиля.
Попадания неприятельских снарядов почти каждый раз сопровождались пожарами. Одно время горели, от попавших в них осколков, беседки с 75-мм патронами и кранцы с 47-мм, а также загорелся и 75-мм носовой патронный погреб от упавших вниз горящих патронов, но все эти пожары удавалось тушить и своевременно принятыми мерами предупреждать большие несчастья.
Потери личного состава оказались следующими: убитых нижних чинов 13 (двое умерли от ран после боя), раненых нижних чинов – 29 (8–тяжело), и один офицер36. Сравнительно небольшое количество потерь в личном составе «Олега» объясняется низким расположением большинства полученных им пробоин, которые зато явились бы смертельными для самого крейсера, в случае 2–3 еще подобных же попаданий неприятеля.
В течение ночи шли работы по заделке пробоин. На рассвете 15 мая горизонт, уже значительно менее мглистый, был чист от присутствия каких бы то ни было судов. За «Олегом» шли крейсера – «Аврора» и, как все думали сначала, «Изумруд»; но вскоре выяснилось, что это был однотипный с ним «Жемчуг». Отряд уменьшил ход и шел узлов 10. Море было спокойно, и зыбь улеглась, благодаря чему временные заделки наших пробоин держали, и проникавшую через них воду успевали откачивать.
Относительно угля на отряде получились сведения, что его осталось на переход около 1300 миль. Запаса этого было, в общем, достаточно для достижения Владивостока. Но, повернув обратно, подбитым крейсерам с изношенными машинами (на «Олеге» было обнаружено повреждение цилиндра высокого давления) предстояла, вероятно, новая встреча с неприятелем, пострадавшим, по-видимому, очень мало за время вчерашнего боя, – встреча, исход которой ни в каком случае не мог быть для нас благоприятным, не говоря уже о том, что зыбь в проливе порешила бы с нашим дырявым корпусом еще раньше японских снарядов. Последняя причина исключала также возможность прохода во Владивосток Лаперузовым проливом, обогнув острова Японии, – да на этот кружной путь у нас вряд ли бы хватило и угля, так как расход его, вследствие многочисленных пробоин в дымовых трубах крейсеров, значительно увеличился.
В виду этого, адмирал (контр-адмирал Оскар Адольфович Энквист. – Прим. ред.) решил идти в Шанхай, где стояли наши угольщики, рассчитывая пополнить с них запасы и уж тогда, подкрепив во время стоянки насколько возможно заделки пробоин и взяв с собой один из транспортов, идти во Владивосток. Для экономии угля, а также чтобы уменьшить давление воды на заделки пробоин, был сбавлен ход до 8 узлов, а в 1 ч 30 мин дня отряд остановился, и адмирал перенес свой флаг на «Аврору», которая хотя и пострадала во время боя значительно меньше «Олега», но имела убитым командира (капитан 1 ранга Евгений Романович Егорьев. – Прим. ред.) и тяжело раненным старшего офицера (капитан 2 ранга Аркадий Константинович Небольсин. – Прим. ред.). В то же время мы похоронили в море наших убитых. В течение этого дня адмирал изменил свое решение: «Аврора», благодаря своей осадке, вряд ли могла перейти мелкий бар Янцзы, и потому с крейсера сообщили, что адмирал пойдет с «Авророй» в Манилу, предоставляя «Олегу» и «Жемчугу» свободу действий, причем до Шанхая отряд пойдет соединенно.
На другой день, в 5 ч утра, на горизонте показался идущий с севера пароход, в котором нашли сходство с буксиром «Свирь»; пароход этот, однако, скоро скрылся. После боя многие из нас страдали галлюцинациями зрения и слуха; почти у всех в ушах стоял гул канонады, и не раз уже стоящие на вахте открывали на мглистом горизонте силуэты несуществующих судов, сообщая при этом подробности виденного, – столько-то мачт, труб и проч. Поэтому и теперь к появлению на горизонте «Свири» отнеслись сначала недоверчиво. Однако в 7 часов пароход открылся снова и, держа теперь курс на отряд, пытался его догнать. По поднятым на нем позывным вскоре убедились окончательно, что за нами идет настоящая «Свирь», и остановились ее подождать. Около 9 ч «Свирь» подошла к отряду; на пароходе оказались командир (капитан 2 ранга Михаил Константинович Истомин. – Прим. ред.), старший офицер (капитан 2 ранга князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. – Прим. ред.) и часть команды с погибшего «Урала»; никаких новостей относительно дальнейшей судьбы эскадры со «Свири» не могли сообщить.
После встречи со «Свирью» командир наш начал колебаться в своем решении идти с крейсером в Шанхай, предполагая не без основания, что китайские власти, соблюдая нейтралитет, не только не позволят нам погрузиться углем, но тотчас же по приходе заставят разоружиться. К вечеру было постановлено, что «Олег» пойдет в Манилу вместе с «Авророй»; командир «Жемчуга» (капитан 2 ранга Павел Павлович Левицкий. – Прим. ред.) присоединился к этому решению, и, расставшись со «Свирью», которой было предписано по приходе в Шанхай распорядиться высылкой оттуда или из Сайгона угольщика для отряда, – мы легли на юг.
Погода между тем испортилась; задул свежий вечер от SO, и временами шел дождь. Эта ночь была очень тревожна для «Олега», так как волной выбивало заделки пробоин и вода вливалась в них в большом количестве. Наутро начало стихать, и отряд, пройдя пролив Мияко-сима, лег на NO оконечность острова Люцон. 19 мая, после полудня, открылся берег острова, а в 5 ч дня, когда отряд проходил вдоль его северного берега, был встречен немецкий пароход, который сигналами нам сообщил, что видел «Днепр» в широте 19° N и долготе 120° О.
В полночь, обогнув остров, мы легли на юг. Вопрос – хватит ли нам угля до Манилы, становился теперь чрезвычайно острым, но, рассчитывая на обычное превышение действительной наличности угля предполагаемой, мы не очень смущались малым его количеством. Но адмирал не желал рисковать и в 2 ч дня 20-го лег на порт Суал, расположенный на западном берегу острова в заливе Lingayen, где, основываясь на описании лоции, предполагал найти уголь. В 6 ч вечера мы встали на якорь; посланный на берег за справками офицер вскоре вернулся с известием, что в Суале не только нет угля, но что и телеграф в этом порту, принадлежа военному ведомству, не отправляет телеграмм частных лиц. В 9 ч вечера мы покинули Суал; до Манилы оставалось всего 230 миль, но сделанный нами лишний крюк в сторону, в поисках за углем, сильно уменьшил возможность дойти до порта беспрепятственно.
На другой день, около часу дня, справа от нашего курса показались сначала 5 дымов, а затем постепенно начали вырисовываться корпуса военных судов. Первоначально мы все думали, что это японские крейсера, спустившиеся к югу, в поисках за нами, и на «Авроре» уже был поднят сигнал «Тревога», но через некоторое время, по характерной окраске приближающихся кораблей, узнали в них американцев. Эскадра приближалась к нам, идя контркурсом, имея головным броненосец «Ohio», под флагом старшего контр-адмирала37. Флагмана обменялись салютами, после чего американцы, разойдясь с нами, повернули на обратный курс и, несколько отставая, пошли вслед за отрядом.
В 4 ч дня мы легли на остров Коррехидор, лежащий у входа в Манильский залив, а в 7 ч 30 мин вечера встали на якорь на внешнем рейде города; американские суда, прибавив ход, вошли почти одновременно с нами и расположились кольцом вокруг нашего отряда. В тот же вечер из американских газет, любезно предоставленных нам с эскадры, мы узнали об окончательном поражении нашего флота в Корейском проливе 15 мая, сдаче Небогатова и пленении адмирала Рожественского.
После боя настроение духа на корабле было и так донельзя подавленное, но известия, полученные нами теперь, особенно же о сдаче наших четырех судов, причину которой никто не мог понять, произвели на всех нас самое удручающее впечатление. Скверное было это время. Целыми днями мы сидели на балконе командирского помещения, сделавшегося теперь офицерским, так как в кают-компании помещались раненые. Чем-нибудь заняться не было никакой охоты – все валилось из рук; разговаривать – также, так как о чем бы ни начинали говорить, разговор сводился всегда к одному и тому же – нашему разгрому и позору России. По ночам, едва только закроешь глаза, как уже давит тяжелый кошмар, и представляются картины недавно пережитого: переворачивающиеся броненосцы, люди, гибнущие в клокочущем водовороте, поражаемые неприятельской шрапнелью, стелящийся по морю густой дым горящих кораблей…
На другой день нашего прихода было воскресенье, и разодетая городская публика на катерах и пароходах объезжала наш отряд и, близко проходя мимо него, осматривала развороченные борта судов, делая свои замечания по поводу печального их вида. Между этими катерами немало было и переполненных японцами. Эти совершали свой объезд молча, не позволяя себе ни одного лишнего, некорректного жеста, хотя лица их выражали радость и торжество. Потом оказалось, что местный японский консул, наняв несколько катеров, безвозмездно предоставил их в распоряжение колонии своих соотечественников; для них наш приход был настоящим праздником, что, впрочем, и вполне понятно. По случаю воскресного дня мы не получили сегодня угля, но зато на суда отряда прибыла комиссия из офицеров американского флота и разных специалистов для осмотра полученных нами в бою повреждений. Комиссия предложила снять все временные заделки пробоин для более удобного их осмотра, по окончании которого, выразив удивление, как мы, в особенности «Олег», пустились с нашими повреждениями в такой далекий путь, – постановила, что для исправления наших судов потребуется: для «Олега» – 60 дней, «Авроры» – 30, «Жемчуга» – 7. Впрочем, решено было не предпринимать никаких работ до получения известий из Вашингтона, куда был послан запрос – как поступить с русскими крейсерами.
23-го утром, тяжелораненые со всего отряда, числом около 60, на госпитальном катере были отправлены в госпиталь Canacao, находящийся в 7 милях к югу от Манилы в г. Cavite, морской станции американского военного флота. Местные власти, относясь к нам весьма любезно и сочувственно, выражали надежду на то, что ответ из Вашингтона будет для нас благоприятен и что подчинившись, а исполнить это наскоро один завод брался в течение 10 дней, и пополнив наши запасы, мы получим свободу действий; покамест же на весь отряд было отпущено лишь 500 тонн угля, что для «Олега» было, пожалуй, и, кстати, так как, приняв больший запас и, поэтому, много погрузившись, крейсер стал бы наполняться водой через ничем не прикрытые теперь пробоины. Пришедшие с моря пароходы сообщали о присутствии у входа в Манильский залив японских крейсеров, и получавшиеся весь день на телеграфе непонятные знаки подтверждали это известие. Из Петербурга не было никаких инструкций – как нам поступать.
На другой день отряд перешел с рейда за мол, и в то же время был получен ответ американского правительства, смысл которого был таков, что исправление повреждений русских крейсеров может быть допущено лишь при условии их разоружения. Этот ответ поставил нас в крайне тяжелое положение. Временные наши заделки пробоин были сняты по настоянию американских властей, и это обстоятельство препятствовало выполнить теперь наше первоначальное намерение, – приняв уголь и сдав раненых, идти во Владивосток. С другой стороны, истекал законный трехдневный срок нашего пребывания в нейтральном порту, между тем как на новую заделку повреждений своими средствами и пополнение запасов требовалось не менее двух суток времени. О последнем было сообщено американским властям, после чего генерал-губернатор послал в Вашингтон просьбу дать нам необходимый срок для приготовления к походу. Около полудня 25-го генерал-губернатор, лично прибыв на «Аврору», сообщил адмиралу, что его правительство не разрешает нам оставаться в Маниле более 24 часов.
В этот срок «Олег» едва ли мог успеть починить свои повреждения, а без этого нельзя было приступать к погрузке угля; другие два крейсера, хотя и имели в своем распоряжении все 24 часа для погрузки, но за краткостью предоставленного нам времени не могли принять полного запаса угля; рассчитывать же на дальнейшую подгрузку в море не было никаких оснований, так как заказанный нами в Сайгоне угольщик еще не пришел. Как было выпутаться из этого положения, все еще не имея никаких приказаний из России?
Вечером на имя адмирала была получена телеграмма от государя императора: «Ввиду необходимости исправить повреждения, разрешаю вам дать обязательство американскому правительству не участвовать в военных действиях», и на другой день местные власти были уведомлены о принятом адмиралом решении оставаться с отрядом в Маниле, хотя воспользоваться разрешением государя с чистой совестью мог один только «Олег». 27 мая личный состав крейсеров был осчастливлен телеграммой его величества, присланной на имя адмирала: «Сердечно благодарю Вас, командиров, офицеров и команду крейсеров “Олег”, “Аврора” и “Жемчуг” за их беззаветную честную службу в тяжелом бою. Да утешит вас всех сознание свято исполненного долга. Николай».
30-го числа на крейсерах приступили к работам по исправлению повреждений, а 2 июня мы сдали американским властям орудийные затворы, которые были отправлены в арсенал, в Cavite. Несколькими днями раньше с офицеров отряда была взята подписка – не отлучаться из ближайших окрестностей Манилы без разрешения президента Соединенных Штатов, и, таким образом, наши три крейсера были обречены на бездействие до окончания войны с Японией.
17 августа из особых прибавлений манильских газет мы узнали о заключении мира в Портсмуте, а 10 октября, по ратификации мирного договора, американское правительство объявило нас свободными от данных нами обязательств, и в тот же день на крейсера были возвращены орудийные затворы38. 14-го числа покинул Манилу «Жемчуг», получивший приказание следовать во Владивосток, а на другой день тронулись в путь и «Аврора» с «Олегом». Оба крейсера шли вместе до Алжира, куда пришли 20 января 1906 года, останавливаясь по пути в Сайгоне, Коломбо, Джибути и Порт-Саиде. В Алжире «Олег» задержался по причине необходимого ремонта котлов, и «Аврора» отправилась в Россию одна. Закончив свои исправления, 16 февраля мы тронулись дальше на север; 4 дня простояли в Шербуре и, пройдя затем из Немецкого моря в Балтийское каналом Императора Вильгельма, утром 4 марта встали на якорь в аванпорте порта Императора Александра III.