На второй день мне пришлось обедать уже в «Советской общественной столовой» – и я закаялся когда-либо пойти в подобное учреждение еще раз. На первое – суп из селедки; никогда в жизни хуже ничего не ел: соленая селедка, сваренная в собственном рассоле, куда для сытости прибавлено две-три нечищеных картошки. На второе вареная картошка без мундира.

Я посмотрел на созданий в грязных опорках и рваных чулках, в засаленных кофтах с засученными сальными рукавами и со струпьями в волосах – созданий, долженствующих исполнять роли «советских официанток» – и, представив процедуру чистки этого картофеля, послал к дьяволам все и, решив лучше даже голодовать, ушел.

Как назло, «Кафе Париж» было закрыто.

Вечером Стааль предложил нам с Зубовым сходить посидеть в морской клуб. Мы отправились. Симпатичное помещение – небольшой зал с роялем, в другой комнатке буфет. Попросили чаю, шоколаду, сыру, хлеба или, если нет, лепешек. Оказалось, что все кроме хлеба имеется. Мы плотно поужинали. Симпатичный буфетчик, оказавшийся старым унтер-офицером Балтийского флота, подсел сам к нам и стал расспрашивать о том о сем.

В Собрании абсолютно никого не было и мы с громадным удовольствием болтали о прошлых днях, о плаваниях, о командирах, вообще о всем, о чем говорят встретившиеся моряки.

Было уже поздно – около 10 часов, когда вдруг в Собрании появилось новое лицо – низкий разухабистый, растерзанный матрос с традиционным вихром волос из-под фуражки, сравнительно молодой – с винтовкой на поясе и красной бумажной розой в петличке. И буфетчик, и Стааль приветствовали его первыми. Он развязно раскланялся с нами. Обратился к буфетчику с просьбой дать «пожрать». Залпом стоя выпил стакана три чая, съел десяток лепешек и присел к нам.

А Стааль в это время уже успел сообщить нам с Зубовым, что мы видим перед собою замечательного пианиста-самоучку.

В подтверждение своих слов он обратился к нему с просьбой сыграть что-нибудь. Как и следовало ожидать, матрос сейчас же стал ломаться, указывая, что болят пальцы, но после некоторого количества просьб – согласился сыграть «Осенний сон» и сел за рояль.

И после же первых звуков мы с Зубовым действительно поняли, что перед нами – не обыкновенный тринкала на рояле или тапер, а самоучка-художник. Из «Осеннего сна» он сделал какую-то собственную импровизацию – с какими-то вставками целых музыкальных фраз – с замирающими аккордами – с бурными выкликами – и, надо сознаться, играл с большим подъемом, с душой, чувством. Мы с удовольствием прослушали этот вальс и, когда он кончил, мы ему поаплодировали и попросили сыграть еще что-нибудь.

Он тогда сыграл «Тореадора» и также с собственной импровизацией – надо отдать справедливость, очень приличной. О технике говорить, конечно, не приходится, ибо пальцы его были коротки и неповоротливы, и надо удивляться, как он успевал водить их по клавишам.

Я не упоминаю, конечно, что этот артистический товарищ играл без нот.

Из его рассказов мы узнали, что он мастеровой Путиловского завода, призванный во флот, и на рояле научился играть лишь в период революции.

Мы еще посидели за чаем, поболтали, причем буфетчик настолько раздобрился, что притащил еще целую кипу лепешек и сыра и заявил, что он нас «приветствует». Глупо было бы отказываться от такого приветствия, да еще в такие времена, и мы, плотно похарчив на сон грядущий, расплатившись и распрощавшись, пошли домой.