Стааль предупредил: увижу развалины Мессины, «картина посильней Сицилии и Калабрии после землетрясения 1908 года».

Мне говорили: старинного, былого красивого русского Ярославля более нет; старый город стерт с лица земли большевиками…

Мне пересказывали ужасы подавления восстания: об ультиматуме большевиков обывателям – или обыватели сдадутся, или большевики применят удушливые газы. Говорили о неуступчивости обывателей и, в конце концов, о применении большевиками артиллерии, какой хватило бы на разгром Москвы, а не только невеликого среднерусского города. Передавали леденящие душу подробности: в июле в старом городе всюду лежали поджаренные нагие люди; мужчины, старики, женщины, дети. Была картина апокалипсиса, усугубленная недопущением Красного Креста к разбору завалов. Всюду стоял запах гари и разлагающихся тел, не исчезнувший и с наступлением холодов…

Будучи готовым к худшему, я увидел то, что превзошло самые мрачные ожидания. Печальную картину представил из себя гостиный двор – наполовину разрушенный, везде со следами снарядов и пуль. Разбитые главы церквей – пробитые снарядами стены и башни – груды мусора, битого кирпича и известки. Многие частные дома тоже пострадали от обстрела. Деревья обожжены.

Но уже совсем грустную панораму я узрел, когда вышел в предместье, где был «деревянный город» – теперь это была выжженная, разбитая с остатками печей и труб, с грудами железа – пустыня. Меж обломков виделись фигуры людей, что-то разрывающих в кучах мусора и пепла; по-видимому, это были хозяева и жильцы бывших месяца три тому назад на этих местах домов. Во влажном прохладном воздухе стоял смрад. Какой-то всклокоченный человек сооружал дощатый навес над склеванным пулями домишкой…

Я прошел по всему предместью, разглядывая эти остатки города, и затем на трамвайчике поехал в комиссариат. Там получил свой хлеб и возвратился в квартиру к Стаалям.