На «Твери» нас встретили испуганными взглядами. Круглов распорядился снова встать караулу на свое место, прошел вниз в каюту комиссара Колмыкова – посмотрел и забрал две какие-то бумажки, поинтересовался разорванными клочками, разбросанными по полу, и, заперев дверь, взял с собою ключ.

«Ну, обыск мы сделаем завтра, – сказал он, обращаясь к нам, – а то я три ночи не спал из-за этой белогвардейской сволочи – спать хочется, да и вам, товарищи, надо поесть и выспаться. Ложитесь хоть на часок поспать – я тоже пойду, меня благоверная ждет – и последите как следует здесь за всем – а я вечерком приду», – и он, пожав нам руки, пошел наверх. Мы его проводили.

Глядя, как он сошел с пристани, Рукша присвистнул: ничего, говорит, не понимаю; то ли Круглов хитрит, то ли дурак! А мы-то, говорит, кто нам теперь поверит, что мы оба не предатели?!

И вот мы вдвоем с Рукшой забегали – заработала гальюнная машинка. Было светло, но народу еще никого на судах видно не было. Потому мы и действовали, хотя очень осторожно. Через иллюминатор, через люки полетела за борт наша корреспонденция и канцелярия; все эти Петькины «входящие» – «исходящие» – «переходящие». Все эти рапорты, отношения и предписания. Чтоб ни одного имени не было, когда придут с обыском! Ни одного намека прежних времен! Пройдя к себе в каюту – на «Ярославич», имея у себя целую стопу переписки с Лукиным (а Лукин, шляпа, всегда был крайне неосторожен в высказываниях; более того, часть текста писал по-английски, что для чрезвычайки могло прямо указать на заговор из-за границы!), я привязал бумаги к какой-то болванке и на бечевке стал тихо спускать их за борт, чтоб погрузить, не произведя подозрительного всплеска – но бечевка оборвалась и с шумом вся эта комбинация полетела вниз. Комики католики! Царица небесная, ангелы входящие, переходящие и исходящие! Я прямо замер – но судьба, видимо, мне в это утро улыбалась – никто не обратил на это даже малейшего внимания.

К вечеру прибыл на «Тверь» снова Круглов, но ничего особенного не производил, а только написал приказ, где объявлял, что вступает на должность «политического комиссара Волго-Селигеровского отряда вооруженных судов».

По его словам, что-то произошло в Осташкове, о чем он сам толком не знает: какое-то восстание, вследствие чего были арестованы и мы. Про нашего комиссара Колмыкова, начальника флотилии Билибина и его заместителя Лукина он определенно сказал, что все трое арестованы и отправлены уже в Петроград, но более точного он ничего рассказать не смог.

Уходя, он распорядился отправить арестованным товарищам хлеб и селедок: «Пусть эта белогвардейская сволочь пожрет немного, с ними там ведь церемонятся мало».