Круглов окинул обоих очень недружелюбным взглядом и сразу уставился на Петьку: «Ты кто?».

Рукша весело взглянул на него: «Иван Сергеевич, разве не знаешь? Матрос».

«Врешь!» – «Ничего не вру» – «Нет, врешь» – «А если вру, так тебе лучше знать, кто я» – «Ты какого на самом деле экипажа?» – «Второго балтийского» – «Какого года?» – «16-го» – «Кто у тебя командиром был?» – «Капитан Гирс!» – «Ты все врешь!» – «Если вру, так и спрашивать нечего!» – «Зачем ты поехал в Осташков?» – «Я по делам службы ехал!» – «А зачем у тебя подложные паспорта на нескольких человек в сапоге были?».

Рукша замялся:

«Они, они… случайно попали» – «Я спрашиваю, зачем у тебя подложные паспорта в сапоге были? Отвечай!» – «Я же отвечаю, что случайно туда попали!» – «Врешь! А зачем у тебя пустые совдепские бланки и бланки с печатями флотилии? Тоже случайно?».

Рукша молчал.

«Ну, отвечай мерзавец!» – «Я тебе не мерзавец» – «Нет, ты мерзавец. Отвечай, говорю тебе!».

Рукша безмолвствовал.

Круглов свирипел:

«Если ты мне, мерзавец, сейчас не ответишь, откуда и зачем тебе эти бланки, я тебе пулю в лоб всажу!»

Бобровский сзади тихо сказал: «Может, тебе женщина дала; провезти».

Петька ухватился за эту мысль:

«Мне баба дала!» – «Какая баба?» – «Красивая, Иван Сергеевич. Я ее не знаю, она раз только на пароход приходила; я уступил. Говорю тебе: красивая баба!» – «Врешь, все врешь; встань к стенке».

Круглов взвел курок и, схватя за грудь Петьку, толкнул его к стенке с орудиями каменного века.

«Иван Сергеевич, – крикнул Рукша, – вы этого не сделаете».

«Тогда говори, кто тебе дал эти документы?».

«Сам взял» – «Зачем?» – «Да так, чтоб задержки в пути не было» – «У тебя же были правильные документы, так зачем тебе лишние?» – «На всякий случай. Время неспокойное».

«Все врешь!» – Круглов снова схватил за грудь Петьку и поставил его к стенке, а сам стал целиться.

У меня захватило дыхание, я ждал выстрела.

Петька схватил рукою за дуло и отвел его.

«Товарищ Круглов, – медленно и мрачно произнес он, – ты не станешь стрелять – ты не убьешь меня, матрос матроса не убивает».

«Ты не матрос, ты негодяй, белогвардеец!» – «Ты ошибаешься, товарищ Круглов, я такой же матрос, как и ты!» – «Собака ты, я говорю, а не матрос! – «Стыдно, товарищ Круглов, так говорить матросу».

Эта фраза, по-видимому, спасла Петьку. Гнев комиссара внезапно прошел; Круглов сел за стол и обхватил голову руками. Потом обвел нас взглядом и сказал, что откладывает разбирательство на утро: когда в чеку принесут наши вещи. Тогда-то он, мол, и выяснит, что мы за гуси такие.

Надо ли говорить о том, что ту ночь мы провели бессонно?

Свет, тусклый и отвратительно желтый, нам не тушили. Красноармейцы сменялись каждый час; мысль о побеге через окна была невозможна; у входа в чрезвычайку также был выставлен караул; из коридора мы слышали гулкие голоса, шаги. Иногда откуда-то доносились выкрики: можно было только догадываться, что в других залах музея идет разбирательство с такими же как мы арестованными…

Мы сидели на полу, вытянув ноги и прислонившись к стенам.

Рукша пытался пристроиться спать на стульях, но из этой затеи ничего не вышло: стулья были венские, с круглыми сидениями. Бобровский периодически вставал, чтоб размять ноги, и, тря глаза, шел рассматривать древности из раскопок. Юнаков, зевая, читал вслух доску о страшном опустошении Твери во времена Ивана Грозного.

Себя я вообще не помню: от той ночи во мне осталось лишь ощущение адского холода – колотило, видно, от страха; в глазах была резь от желтого света…

Наутро принесли наши саквояжи и чемоданчики.

Вошел Круглов. Бухнул на стол некую книгу.

«Ну, что? – обвел нас глазами Круглов. – Теперь посмотрим, какие вы тут матросы».

Он опрокинул на стол содержимое первого попавшегося под руку матерчатого саквояжика; вывалилась кипа бумаг…

«Ага, вот Дзень! Кто тут из вас Дзень?».

Встал бледный как полотно наш товарищ: пулеметчик с «Девета».

«И что ж ты, Дзень, за зверь такой?».

Дзень, видя свои бумаги, тихо ответил, что он римско-католического вероисповедания.

«И это все, что имеешь сказать?» – заорал на него Круглов.

Тогда Дзень признался, что он поручик артиллерии.

Следом комиссар ткнул пальцем в Бобровского:

«А ты что за матрос такой, красный командир «Девета» Владимир Фаддеевич Бобровский? Молчишь? Я тебе сам скажу!» – тут Круглов открыл книгу, оказавшуюся списком чинов военного и морского ведомства империи (что прежде имелись в каждой судовой канцелярии).

«Я тебе скажу! Вот! Бобровский Фаддей Казимирович, капитан первого ранга Черноморского флотского экипажа, инженер-механик, римско-католического вероисповедования. Тоже мне, комики-католики подобрались… Твой отец?».

«Мой, Иван Сергеевич», – с вызовом ответил Володя. «Сволочь! Контра! Видали мы таких матросов», – физиономия Круглова налилась багровой кровью.

Он вытащил из Вовкиного чемоданчика аттестат, выданный Морским корпусом, и потряся его в воздухе, победно заявил: «Все вы тут дворянская сволочь! Гардемарины! Подождите, мы еще покажем вам, какие вы матросы, мы вам походим с синими воротниками!».

Далее он стал открывать страницы списка чинов, заложенные закладками:

«Билибин Иван Николаевич, ваш командир… Второй Балтийский флотский экипаж, золотой значок по окончании Морского корпуса; итальянский орден за оказание помощи пострадавшим во время бывшего в 1908 году землетрясения в Сицилии и Калабрии… Сволочь! Лукин Иван Михайлович, ваш заместитель командира… Золотой значок по окончании Морского корпуса; лейтенант Гвардейского экипажа в Петрограде».

Мы переглянулись… Что это означает? Раскрыли штаб флотилии в Осташкове?

«Валяем дальше, – Круглов ткнул пальцем в Мишку Юнакова. – Отец по списку генерал-лейтенант, начальник 35-й пехотной дивизии, штаб в Рязани».

«Ну, сознавайсь, – обратился Круглов уже ко всем нам, – кто еще здесь из вас гардемарины? Живо!».

Я ждал, когда очередь дойдет до моего чемоданчика, где вместе с иконой в футлярчике от отцовского ордена под его подушкой было удостоверение, что я гардемарин…

Я слышал, как Петька Рукша отвечал Круглову на его вопросы: де, он матрос подплава; и получалось у него складно, благо в саквояже ничего подозрительного не нашли и в списках действующего состава фамилии Рукша не было, как не было имени моего отца, благо он давно в отставке…

Теперь вопрос Круглова, обращенный ко мне: а ты кто такой? Репин – твоя настоящая фамилия? Я помню, что, подделываясь под тон матроса, ответил довольно бодро (так мне казалось), что я сигнальщик с «Эмира Бухарского»; и добавил: да я отсюда, из Осташковского уезда, из крестьян.

«Откуда, из какой деревни?» – сверлил меня глазами Круглов.

«Из Кравотыни».

«Врешь!».

Наоравшись, Круглов вышел из помещения, оставив нас под стражей двух красноармейцев в дверях. Вскоре вернулся – обратился к нам: «Ну, значит так. Все, кроме товарища Рукши и товарища Репина – арестованы до следствия».

Обратно на штабную «Тверь» мы шли в сопровождении Круглова. Мы с Рукшой молчали – Круглов шумно обсуждал происшедшее; мол, нынче не знаешь с кем служишь, того и гляди нарвешься на белогвардейцев. Мол, если б не товарищи из Ч.К., если б они не выудили в списках царских чинов происхождение этих сволочей, нам бы продолжали втирать очки фальшивые матросы.