30 сентября, приехав от Морозовской фабрики на «Тверь» обедать, я застал заметное какое-то беспокойство и растерянность всех наших. На лицах написана была тревога, все были мрачны, тыкались из угла в угол – не находили места. Я приписал бы это просто тому, что всем надоела приемка добровольцев, и готов был придти к такому заключению, как вдруг ко мне подходит Володя Бобровский и, стараясь придать веселый тон голосу, говорит: «Пойдем, посидим наверх!».

Мы вышли на палубу, он взял меня под руку и когда мы подошли к носу, шепнул: «Колмыков арестован!» – «Как?!» – «Тише!». И громко добавил: «Эко водорослей сколько на канате налипло!». Шепотом он сообщил о полученной условной телеграмме из Петрограда. Комиссара Алексея Петровича Колмыкова арестовали по пути из Осташкова в Петроград, на пересадке в Бологом…

В кают-компании все были в прежнем мрачном молчании и даже сердито посматривали друг на друга. Сели за стол. Кто-то меня тихо спросил: «Слышал?» – другой оборвал и только бросил: «Не за столом!». Слуга Захар тем временем подавал блюда с самым невозмутимым видом.

Обед протек почти молча. Несколько раз пробовали заговаривать, но разговор не клеился. «Я попрошу после обеда всех остаться, кое-что решить», – обратился ко всем и.д. комиссара Штукенберг, когда Захар подал чай.

Мы наскоро выпили чай и сгруппировались на одном конце стола (к счастью, на обеде не было комиссара Круглова – он харчился в партийной столовой).

Штукенберг начал пояснения:

«Я сегодня получил телеграмму из Петрограда, условленного содержания: «Алексей выехал по важным казенным делам». Что означает: арестован. Я сегодня уезжаю в Москву, выяснять обстановку, это я уже решил. А вот что вам делать, это надо подумать! Полагаю, сейчас рассыпаться вам во все стороны нет смысла. Может, еще не все проиграно. Мы не знаем, за что арестовали. Скверно, что из Осташкова нет сведений! Я туда уже одну условную телеграмму послал; ответа нет. Что произошло, ума не приложу! Ведь вчера телеграмма от Алексей Петровича была – сообщал, все благополучно, едет в Петроград; на обратном пути собирался в Тверь заехать. И вдруг такой казус! Может быть, в этом аресте ничего для нас опасного нет, а может быть – он для нас сигнал к бегству… Вот я и попросил всех собраться, чтобы вместе решить, что нам делать, что предпринимать».

Пошли домыслы и предположения.

Мичман N: «Если мы сейчас все вдруг бежим, то этим прямо укажем, кто мы такие – во-первых; а во-вторых, если арестовали Колмыкова, то это еще не значит, что мы все белогвардейцы».

Другой бывший офицер, из новичков Тверского отряда: «Все это так, но ведь телеграмма ясно обозначает опасность. Следовательно, надо и спасаться всем, а не по одному, как это делает Алексей Максимыч, намереваясь уезжать в Москву».

Бобровский: «Верно! По одиночке ничего не выйдет: нас всех по очереди переловят!».

«Господа! – заторопил Штукенберг, – решайте скорее! Я вполне разделяю взгляды Бобровского; однако советую выждать; и я все-таки уеду одиннадцатичасовым вечерним поездом в Москву… Сделаем так… Уж коли сейчас могут придти и нас всех арестовывать, то я уже приказал всем штабным собраться на «Тверь». Мы пойдем вниз по Волге, якобы для пробы пулеметов – там дождемся вечера. Посмотрим, как все будет складываться. Условимся, если все благополучно, если аресты мимо нас – на «Ярославиче» пусть флаг будет к нашему возвращению как всегда, а если что случится, флаг снимите – мы тогда заметим и повернем обратно».

Мы опешили: позвольте, вы-то штабные драпанете, а мы что? «Петроград», «Девет», «Баку», «Ярославич» – нам куда? Нас в первую голову и зацапают…

На что Штукенберг: если увидите, что на берегу солдаты собираются, так снимайтесь с якоря и идите полным ходом к нам. Действуйте, в общем, по обстоятельствам.