Вели мы себя, конечно, по-прежнему осторожно, но бывало, пересаливали в смысле краснофлотской распущенности. Думаю, настоящие защитники Красной России приходили в удивление от нашей лихости. Вечерком после ужина мы, накинув на плечи бушлаты, с неизменными наганами за поясами, толпой отправлялись гулять на берег. Гуляющая публика, завидя нас, переходила поспешно на другую сторону. Мы, насвистывая, громко смеясь и перекидываясь крылатыми словечками, медленно шли по набережной Волги и не было от нас проходу ни «буржуям», ни «пролетариям». Первые большей частью, как уже сказал выше, переменяли место прогулки.

«Пролетариев» мы еще меньше стеснялись и толкали их почем зря. Они огрызались, но стоило кому-нибудь из нас проговорить многозначаще: «Что?» – и те моментально старались скрыться с наших глаз. Более или менее смазливеньким женщинам дороги тоже не давали – им говорили комплименты.

Потом шли в киношку, брали места в ложу и залезали туда, продолжая громко делать замечания насчет публики. Первое время нас всегда провожали самыми беспокойными взглядами, но потом свыклись и только осторожно и опасливо поглядывали, никак не в состоянии освоиться, на наши наганы. Конечно, наши замечания в помещении кинематографа были все-таки сравнительно цензурные, но мы там давали волю своим языкам насчет многочисленных парочек, которые всегда теперь избирают для амурного времяпровождения эти учреждения.

После кинематографа, если было не поздно, шли в городской сад, где толпами по полутемным аллеям под игравший оркестр бродили тверяки, главным образом новая советская интеллигенция: курсанты Тверских кавалерийских советских курсов (бывшее Тверское кавалерийское) или, как они называли себя, «юнкари» – в мундирах бывшего училища, только без погон и с дьявольской пентаграммою на фуражке, в нитяных белых перчатках, со стеками и с громко звенящими шпорами на сапогах; затем – молодые советские чиновники – недоросли в традиционных зеленых френчах и шляпах; семинаристы в своей форме; потом просто какие-то митюхи в косоворотках и «спинжаках»; железнодорожники; почтово-телеграфные служащие и бездна подмалеванных девиц, за которыми совслужащие усиленно ухаживали, луща семечки и дымя папиросами.

Наше появление всегда обращало на себя внимание. Думаю, ни одна душа не могла в это время заподозрить нас в белогвардействе, настолько мы вели себя по-товарищески, по-матросски. Мы старались.

Флирт у нас тоже был. Однажды к нам на «Тверь» во время ужина пришли две особы из «мотыльков»; назвали себя Зинкой и Зойкой – якобы сестры; маленькие пухлые блондинки в матросских костюмчиках; нос картошкой; большие любительницы «покюшать». Задержались. Мы, ни в чем им не отказывая, кормили их гречневой кашей и выслушивали тверские слухи.