Я решил проситься в отряд, формируемый в Твери. Объясняя это свое желание командиру Билибину нежелательностью встреч в Осташкове с односельчанами (пару раз такие встречи произошли; оба раза еле ретировался). Билибин признал мою просьбу разумной, и 11-го сентября вечером я покинул Осташков. (Односельчанин Вася Верзин остался на Городовне, спецом по строевой).

В Тверь выехали вдвоем с комиссаром Колмыковым. Прибыли в четверг 12 сентября. Разместились в гостинице «Петроград». Слегка позавтракав (причем я первый раз в жизни испробовал сахарин), отправились смотреть реквизированные для флотилии пароходы.

Выйдя на набережную Волги, я поразился тому виду, который открылся. Кто бывал в Твери, тот знает, как знаменитая русская река течет: там, где-то внизу; и каким высоким кажется городской берег. Только белые церкви на другой стороне напомнили песни наших поэтов о Волге; она же сама на меня здесь не произвела того впечатления, какое я ожидал. Я представлял Волгу чем-то грандиозным и был удивлен, увидав, что она узка и течет по ущелью между двумя неотделанными, заросшими травой берегами с наваленными на них бревнами, старыми бакенами и прочим хламом. Это не были берега нашей аристократки Невы.

Будущие столпы военной мощи белогвардейской Селигеро-Волжской флотилии стояли у пристани Тверской Мануфактуры. Это были крупные волжские буксиры, которые в это время уже ремонтировались для постановки на них артиллерии. На всех уже были сняты буксирные дуги, а внутри целый штат плотников возводил лес деревянных подпорок под палубу для ее крепления. Кучи досок сломанных кают, рухлядь, грязь, стружки загромождали палубы; весь вид этих судов производил впечатление подготовки в парусные времена к началу военной кампании или к заграничному путешествию.

Здесь стояли: «Князь Михаил Ярославович», «Девет», «Баку», «Весьегонск», «Петроград» и «Анатолий».

Мы с решительными физиономиями, с пистолетами за поясами, под любопытные взгляды собравшихся волгарей-пароходчиков стали рассматривать наш будущий флот. По всем данным, все помещения на судах претерпели по случаю приспособления к военным надобностям значительные пертурбации. Пришлось выломать все носовые и кормовые каюты и на место их водрузить крепления, а оставшиеся пространства у бортов заполнять самыми крошечными каютками.

Все пароходы, как большинство волжских, были колесные с громадными белыми кожухами, низким корпусом, однотрубые, с мачтой, имевшей вместо клотика стеклянный шар. Среди команды попадались и женщины (исполнявшие, видимо, роль коков), даже с малолетними детьми – в общем, все по-домашнему.

На нас, конечно, ужасно косились, а перед комиссаром Колмыковым снимали шапки, так как по его виду чувствовалось, что он сам начальство. Его кожаная фуражка, револьвер на шнуре и мрачное выражение лица сразу, наверное, производили впечатление заядлого большевика.

Главной заботой Алексея Петровича стало теперь налаживание вопроса о личном составе.