Штабным судном Селигеро-Волжской флотилии на Волге стал красивый легкий инспекторский пароход «Тверь». На «Твери» было чудное помещение с обитым бархатом диванами, с великолепным буфетом и вообще удобствами порядочного парохода. Мы разместились в кают-компании и, безусловно, сразу же придали ей вид «революционного» помещения. Наши вещи быстро заполнили ее углы, и старик-слуга Захар, блюститель инспекторских помещений, только головой покачивал, видя в первый раз такое надругательство над барской обстановкой.

С нами на корабле почти неотлучно был комиссар Верхневолжского водного транспорта Иван Сергеевич Круглов – бритый, хмурого вида невысокий широкий матрос, при одном имени которого трепетало сердце тверяка. Говорили, он отличился невероятной жестокостью при национализации в Твери торгового флота «Самолет» и Коммерчески-Крестьянского пароходства.

Однако как прихотливо устроена жизнь – за рамками революционных подвигов кровожадный большевик Иван Сергеевич Круглов был сентиментальным субъектом: чай пил несладким, складывая сахар в наволочку для любимого сынка. К нему не раз приходила его жена – простая крестьянская баба с ребенком; и мы видели, как этот гроза Твери чрезвычайно горд своим наследным отпрыском и своею дородною супругою.

Слуга Захар поделился: у комиссара Круглова кличка «шкипер Ваня»; когда-то он служил шкипером в Финляндском легком пароходстве. В войну попал во 2-й Балтийский флотский экипаж.

Фантазер «шкипер Ваня» еще тот. Принимается, подобно нашим кравотынцам, за повествование о встрече с августейшими особами:

«Однажды (в таком-то «годе»), когда военные суда стояли еще на рейде в Кронштадте, для благословения моряков прибыла мать царя – Марья Федоровна. В сопровождении большой царской свиты, адмиралов и офицеров флота она поднялась на палубу нашего будущего революционного крейсера «Аврора». Команда была построена, и матушка царица проходила по фронту, благословляла моряков и дарила каждому маленькую иконку – богородицу. Как только свита удалилась, мы дружно, словно сговорившись, побросали иконки за борт».

Наш товарищ по Морскому корпусу Мишка Юнаков (он к этому времени тоже подгреб в Тверь) помирает со смеху. Во-первых, посещение «Авроры» матерью императрицей Марией Федоровной было в учебном плавании в Биорке, а не в Кронштадте. Во-вторых, матросы целовали иконки и клали их за пазуху, а не бросали за борт. И третье: осмелились бы матросы бросать иконки за борт, зная об известной флотской манере «чуть что – боцмана по морде»? Мишка был в вышеупомянутом плавании того года; он не беспокоится, что комиссар Круглов способен узнать гардемарина в «головорезе-матросе».

Подобно кравотынским матросам «шкипер Ваня», он же комиссар Круглов, оказался неунывающим критиком других берегов. Прошел Па-де-Кале –Ла-Манш – Гибралтар, остров Крит – всюду был, ничто не пришлось по душе! Природа южных стран – дрянь; в заморских портах – жалкая беднота и наглые коммерсанты; путешественники – бездельники, и проч. В Тунисе, говорит, вообще хана: был дядя Ваня в Бизерте, а там «одни жиды, итальянцы и арабы, и даже негры» – везде плохо живется трудовому народу.

К большевикам, как мы поняли из его же простодушных оговорок, Круглов попал, промышляя контрабандой: вместе с запрещенными в войну сигарами и прочими предметами роскоши перевозил в угольных ямах нелегальную литературу русских политических эмигрантов, живших за границей.

За советскую власть комиссар Круглов агитировал таким порядком: «Товарищи, служба коммунизму – это понять надо, что тебе добра хотят. А не хочешь понять – так к чертову деду, к стенке!».