Затем меня определили на пароход «Осташков». «Осташков» почти всегда стоял в городе, уходя каждый день на Городовню только часа на три. Около стоянки «Осташкова» стояло штук 10 моторных и гребных шлюпок, предназначенных для флотилии.

Перемена моя из блестящего гарда в матроса произошла стремительно. Ради предосторожности я отпустил себе бороду – рыжей грязью залепившей мне подбородок; редко появлялся в городе, разве что для обеда в совдепской столовке. Первое время я помещался в каюте 3 класса, спал просто на скамейке, причем ворочаться почти нельзя было, ибо скамейки были чрезвычайно малы и имели выпуклое сидение. Холод по ночам был адский, я не пытался уже и думать, чтобы спать хоть с кое-каким комфортом, и спал, не раздеваясь, кутаясь в тонкое одеяло на своем бушлате, досадуя на ноги, которые мерзли, несмотря на обутые сапоги.

Чистотой наше жилище не отличалось. Во время дождя туда лила вода, ног вытирать перед входом у нас не полагалось. Под скамейками валялись круги свернутых пулеметных лент, стояли ящики из-под них, патронные ящики, на борту висели винтовки и наше скудное платье. Мебель состояла из одного качающегося стола, на котором всегда была навалена грязная посуда, остатки обеда, крошки и соль, мешок которой стоял посреди каюты. Паровое отопление в каюте не действовало. Со мной вместе жили в этой каюте Михаил Юнаков (товарищ по Морскому корпусу) и тот бывший штабс-капитан, которого все звали просто Сашкой.

Начальство (трое) жило в носовой каюте 1 класса – где были промятые клеенчатые диваны и где было суше и теплей, ибо там работало отопление. Порядок там был вроде нашего, усугубляемый тем, что каюта была вдвое меньше и половина ее была занята мешками с крупой и прочим продовольствием, стояли два ящика с наганами и в углу составлены штук 10 винтовок фазных систем «для коллекции и острастки буржуев». Вольнонаемная команда 2 кочегара, 2 машиниста и шкипер жили частью в городе, частью в самом носу, где для них было устроено особое помещение.

Вставали мы часов в 8, мылись, пили чай, помогали привести пароход в подобие порядка и нагрузить дрова, которыми отапливался «Осташков», потом слонялись до получаса первого, тогда шли в совдепскую столовую, где харчили. В 2 часа отваливали на Городовню. Там брали винтовки и занимались пальбой, причем люибил стрелять в бакен, качавшийся у мыска недалеко от пристани. Некоторые шли «копать картошку у монахов» – т.е. просто залезать в скитский огород. Иногда между нашими и монахами происходили по этому поводу дебаты. «Святые отцы» (а их было на весь скит 2) ругали наших и «прорвами», и «лиходеями», и более признательными именами, а наши, уважая их, почти ничего не отвечали кроме «Ладно, дед, не злись!» – и продолжали копать на их глазах этот гефсиманский сад. Но надо все же сказать, что мы с ними жили если не дружно, то во всяком случае не врагами – брали у них с разрешения парус для лодченки и называли их не иначе, как прибавляя «отец».

Часам к 7 шли обратно в город и вечерами наши слонялись по саду. У кого были деньги, тот заходил «к старухе» – или, по-осташковски, «в кукушку» – маленький ресторанчик в Набережном городском саду, пил там какао, закусывая белыми пирожными и плиткой шоколадок – платили 60 рублей за все это и возвращались на «корабль» (не как-нибудь!). У кого денег не было, тот присосиживался к какой-нибудь «деве» и проводил с ней время, нарочно толкаясь между дававшими дорогу осташами и изумляя их своим хамством и наглостью.

С наступлением сумерек «Осташков» отводили от пристани к молу, не имевшему сообщения с берегом, и выставлялся вахтенный. Публика наша, возвращаясь с берега, выкрикивала «Вахтенный!» – тот откликался и на шлюпке перевозил гуляк на судно.

Как принято при такой жизни, мы пили массу чая, заполняя этим свое свободное время, благо сахару выдавали сравнительно много, хлеба по фунту в день. Так как обед в столовой был дорог, а ужина совсем не было, мы часто готовили пищу сами, каждый в отдельности (для общего стола не было подходящей посуды).

Желающий «похарчить» доставал котелок, сыпал туда сухой зелени, чистил несколько картошек, наливал котелок водою, прибавлял постного масла и муки и, доставляя громадное неудовольствие товарищу кочегару, ставил вариться свой импровизированный суп в топку. Иногда в эту бурду подсыпали еще крупы или бросали полбанки мясных консервов. Вечером для ужина варили большей частью картофель, смешивали его с уже готовой кашей и считали это очень вкусным блюдом. Беда была с хлебом: выдавали его обычно сразу на три дня по фунту на день. Конечно, при систематическом недоедании, видеть хлеб большой соблазн и потому мы его съедали в один день и не было конца нашему удивлению, если он у кого-нибудь доживал до третьего дня. В общем, однако, можно сказать, что кормились мы – если принять во внимание, что Россия уже голодала и в городах люди умирали голодной смертью – сравнительно хорошо, получая кроме приличного пайка большое жалование, на которое можно было удовлетворительно «подкармливаться».

Работа, как видно из предыдущего, нас не утомляла; редко-редко приходилось перетаскивать ящики с получаемым оружием или поднимать шлюпки на берег для ремонта. На берег, повторюсь, я ходил мало, не желая попадаться на глаза знакомым, хотя совсем уберечься от этого не мог и раза два встретился со своими односельчанами.

У нашей пристани часто толпились любопытные, посматривая на открытые пулеметы и обсуждая причину появления в Осташкове матросов. Все это делалось издали, а если находился смельчак, подходивший к самому пароходу и осмелившийся заглянуть в иллюминатор, на палубу мгновенно выскакивал кто-нибудь из нас и начинал громко ругаться. Любопытные поспешно удалялись от греха подальше! Власти нас не беспокоили своими посещениями, видимо, не желая сходиться с буйной оравой матросов, которым «сам черт не брат».