Итак, в понедельник 26-го (по старому 13-го) августа я с вещами перебрался на остров. После несытного обеда, состоящего из той же похлебки, которой прежде угостили меня Лукины, мы компанией одноклассников сидели в комнатке у Шурки Муравьева и вспоминали дни беспечного корпусного жития. День выдался не особенный – утром прошел довольно частый дождь, воды налило достаточно, пыльный песок прибило и в воздухе было свежо. Мы, наслаждаясь открытым окном, вспоминали первое плавание, педагогов, репетиции…

Тут дверь резко отворилась и на пороге появился еще один наш товарищ по корпусу, Михаил Юнаков из 41 класса. Увидав меня, он от изумления, как говорится, открыл рот, и после обычных в этих случаях слов и поцелуев, сообщил, что сейчас всем надо брать винтовки и отправляться на пароход.

«И мне надо?» – переспросил я.

«Всем, всем приказано – едем в Селижарово усмирять кулацкий совдеп», – замахал руками Мишка и скрылся за дверью.

«Дело!» – протянул Шурка, берясь за висевшую на стене винтовку.

С места в карьер мне, видимо, суждено попасть в перепалку, подумал я. С корабля на бал, как говорят моряки.

Винтовки у меня не было; побежал доставать. На полянке перед гостиницей стояли наши руководители со своими женами и о чем-то горячо рассуждали. У крыльца несколько человек возились с пулеметами, вытаскивали ящики, двое спешно набивали ленты. У всех, что при пулеметах, были за плечами винтовки – полянка представляла собой маленькую картинку из какого-нибудь разбойничьего романа Майн-Рида или Купера, настолько все были в разнообразных костюмах.

Черный с баками матрос, с лихо заломленной шапкой с надписью 2-го Балтийского экипажа на ленточке, распоряжался, по-видимому, всем, приправляя свою речь отборной бранью. Но публика мало обращала внимания на его замечания, отвечая ему такой же бранью и называя его Сашкой.

Я выбрал винтовку из валявшихся кучей в коридоре гостиницы и, захватив прибор для чистки, пошел на пароход и занялся ее разборкой. Через полчаса пулеметы и ленты были погружены на борт; вооруженные с ног до головы мои теперешние сотоварищи расположились в кормовой каюте и принялись за приведение в порядок своего оружия. «Осташков» – небольшой пассажирский пароход, довольно куцый, плоскодонный с двумя небольшими машинами – дал свисток; отвалили от пристани. Немного погодя меня позвали в носовую.

Когда я вошел, за столом там сидели Лукин, Билибин и комиссар Колмыков. Спросили, знаю ли я село Селижарово. Ответил: нет, ни разу там не бывал.

«Ну, это хорошо, – сказал Колмыков. – А то мы сейчас туда поедем и вас могли бы узнать. Вы знаете, зачем мы туда едем? Арестовывать белогвардейцев! Не удивляйтесь, ибо нам крайне необходимо зарекомендовать себя с этой стороны. Но таких штук нам придется предпринимать не много – я теперь назначен комиссаром флотилии и все эти поездки будут производиться только с моего согласия. А я не особенно люблю в политику вмешиваться, – он засмеялся. – Вы чем занимались сейчас?».

«Винтовку чистил».

«Да-да, приведите в порядок! Черт их знает, как они встретят нас».

Колмыков нахмурился и принялся подписывать лежащие перед ним бумаги.

Я вышел.

На верхней палубе рубки сидели супруга Лукина и супруга начальника, мадам Билибина: чопорная англичанка, со вкусом одетая; разговаривали по-английски.

На носовой рубке стояли открытыми два пулемета с ящиками, а третий был поставлен внизу у машинного кожуха. Погода прояснялась и вечер обещал быть хорошим. Машина весело постукивала, гоня за собой ленивый гребень волны. «Осташков» медленно полз по затихшему озеру.

Я полюбовался пулеметами и сошел вниз продолжать свою чистку. Публика уже разбирала патроны. У сломанного цинкового ящика брошено было несколько пулеметных лент и куча пустых обойм. Я облюбовал несколько, зарядил их, еще раз осмотрел уже прочищенную и протертую винтовку, вложил четыре патрона в магазинную коробку и сел на ящики, держа в руках шального «друга-убийцу».

«Товарищи матросы» мирно расселись на скамейках; большинство пило чай, закусывая черным хлебом. Рассказывали какие-то сальные анекдоты, громко смеялись и подтрунивали друг над другом. Полная декорация: в «матросах» не было ничего похожего на приличных людей, получивших известное воспитание. Хотя бы вот этот черный с баками матрос, с лихо заломленной шапкой 2-го Балтийского экипажа, который сейчас сыплет словца, от которых покраснел бы извозчик. Кто в нем узнает (а мне о его личности сообщил Рукша) штабс-капитана русской армии, имеющего Георгия за подвиги?

Пароход дал свисток. «Товарищи» стали одеваться и выходить наверх.

«Ну, товарищи, приготовсь, – уже командовал бывший штабс-капитан, появляясь на палубе с винтовкой за плечами и трубкой во рту. – Нечего зевать, берись за пулеметы!». Пароход подходил к городу.

Несколько зевак и 2 автомобиля-грузовика стояли на набережной. Зеваки рассматривали подходящий «Осташков». Мы медленно пристали; двое соскочили сейчас же на берег и, по приказанию комиссара, мрачно направились к толпе: «Разойдись!». Глазевшие шарахнулись в разные стороны и, отойдя, стали смотреть на нас издали. Мы тоже сошли и сейчас же стали грузить с парохода на автомобили пулеметы и ленты. Минут через пять на берег приехала еще пара легких автомобилей. Супруги начальников покинули пароход и направились в город.

Закончив перегрузку, наскоро распределили роли и, когда все было готово, комиссар приказал садиться. Мы живо заняли места на грузовиках; начальство село в легковики и отряд с грохотом покатил по улицам Осташкова. Впереди шел автомобиль с начальником и комиссаром, за ним наш грузовик с глядевшим вперед пулеметом и торчащими штыками в руках нас, принявших самые хамские позы для «пущей острастки кулаков и буржувазии»; за нами второй такой же грузовик с двумя пулеметами, и сзади дребезжал легковик с Лукиным и помощником комиссара.

Машинам был дан полный ход и мы ураганом понеслись по Знаменской улице, пугая лошадей, разбрызгивая лужи и вызывая крестное знамение у горожан, провожавших нас беспокойными взорами. «Грабить поехали», – точно говорили они.

Мы весело смеялись и дерзко поглядывали по сторонам. Скоро улица перешла в шоссе, шоссе сменила проселочная дорога, отряд помчался лесом, освещаемый лучами уже низкого солнца. Встречные возы круто сворачивали с дороги, доставляя «матросам» удовольствие видеть, как брыкалась и фыркала лошадь, бросая из стороны в сторону телегу и заставляя прыгать с нею хозяина, пытавшегося сдержать испуганное животное.

Машина гудела и щелкала, звеня болтавшеюся сзади цепью, и мягко катила по песчаному грунту. Мы разместились удобнее и пытались запеть, но ничего не выходило. Демократических песен мы не знали, а «буржуазные» или попросту наши нам петь было, понятно, нельзя. Штабс-капитан Сашка, георгиевский кавалер, затянул было с середины старую солдатскую: «Ой, люли, люли, люли! Пушки, ружья да котлы!»; но его одернули бранным словцом. Мы все расхохотались: ведь первым куплетом песни было «Ехал-ехал русский царь; православный государь!».

До Селижарова оставалось еще 18 верст, как мы застряли: тяжелый автомобиль зарылся задними колесами в грунт и стал буксовать. Пришлось вместе собрать хворосту под колеса и потом, помогая плечами, вытащить грузовик на более крепкое место.

В общем, к Селижарову мы добрались уже в 9-м часу вечера, когда совсем стемнело. Мы остановились и вылезли. В версте блестели огоньки посада и слышался лай собак. Кругом в поле была тишина. Ожидалось, что в Селижарове, как предупреждали в Осташкове, дело не пройдет без стрельбы со стороны сторонников старого совдепа, который мы ехали смещать силой и водворять на его место новый. Старый совдеп был из людей состоятельных, дух которых особенно не нравился осташковскому исполкому и его председателю солдату Зуеву.

Принимая это во внимание и то, что Селижарово – место людей самостоятельных, богатое село – комиссар приказал приготовить к бою пулеметы, а нам зарядить винтовки и ждать при выезде сигнала к стрельбе по окнам.

Через четверть часа мы завели машины (с нашей во главе этой «карательной экспедиции») и тихим ходом вкатилась в посад. Приветливые огоньки освещали окна деревянных домиков. По проезде нашей громыхающей кавалькады из окон высовывались темные силуэты и торопливо прятались, видя нас, и закрывали окна. На машинах все хранили молчание. Когда немного въехали в самый посад, легковик с начальником обогнал нас и пошел головным. Скоро все остановились у небольшого дома с освещенными в первом этаже окнами, у которого нас встретил какой-то матрос и субъект в штатском. Они поздоровались с нашими начальниками и вошли в дом: местный совдеп.

Мы слезли и, желая прекратить хождение редких посторонних мимо автомобилей, стали останавливать их: «Вы куда? Зачем?». Что-то буркнув в ответ на эти вопросы, прохожие быстрым шагом уходили прочь.

Через пятнадцать минут, видимо, уже все село о нас знало, так как огоньки в домах один за другим погасли и к 10 часам Селижарово будто замерло. Не слышалось даже лая собак. На небе появилась выпуклая луна и скоро посад засиял под ее фиолетовыми лучами. В обе стороны улицы не просматривалось ни души. И только у совдепа толпились мы, ежась от потянувшего холодка, вокруг своих машин. Балагурили, подтрунивая над продрогшими, которые, засунув руки в рукава, уже и не топтались на месте, чтоб согреться, а подпрыгивали.

К нам вышел из совдепа помощник комиссара и отозвал в сторону штабс-капитана Сашку. Ушел. Штабс-капитан сообщил: «Сейчас пойдем арестовывать. Вроде эс-эра. Вот грязное дело! Мишка, за мной», – скомандовал он Юнакову и оба направились, поправив ружья, вдоль освещенной луною улицы. Их нагнал кто-то, вышедший вслед из совдепа, зашагал рядом.

Один из наших пробормотал: мол, вот влипли, пошли своих арестовывать. Другой ответил: де, эс-эры не свои.

Становилось все холоднее и мы, оставив часовых у машины, пошли гурьбой в совдеп. Там, в комнате присутствия, было жарко натоплено. На подиуме за деревянными перилами стоял стол, за которым сидели наши начальники и те двое, встретившие нас на улице: матрос с надписью «Полярной Звезды» на ленточке шапки, он же местный милиционер, и тип в штатском. Первый – молодой и сравнительно красивый малый – мог бы произвести довольно симпатичное впечатление, если б не пустое выражение его круглых глаз. Второй обладал отталкивающей наружностью. Маленькие глазки, нависшие неопрятные брови, широкий плоский нос, под которым ровно на его ширину торчали отвратительные черные усы «щеткой». К ним неизменный френч и длинные брюки гармошкой: власть! Предисполкома.

При нашем появлении и вопросе комиссара Колмыкова «Что, братцы, замерзли?» председатель торопливо вскочил и заговорил, обращаясь к нам: «Здорово, здорово, товарищи, валяйте грейтесь, поди верно холодно – размещайтесь где хотите, я вам, товарищи, и поесть устрою!». «Дело!» – протянуло несколько голосов, с шумом рассаживаясь на стулья и на ящики, стоящие в комнате.

«А что, товарищ начальник, долго мы еще здесь бездельничать будем? На народные-то деньги?» – с положенной матросам развязностью обратился к комиссару Колмыкову Петька Рукша.

«Подожди, товарищ, – ответил на это комиссар, – они здесь пока и сами не знают, кого арестовывать».

«Как не знают? – раздались сердитые голоса. – Чего ж тогда нас сюда тащили?».

Председатель замахал руками на комиссара: «Как не знаем, товарищ, кого арестовывать? Я же список дал тебе!».

«Список! – хмыкнул комиссар, – очковтирательство у тебя, а не список. Нам говорили, здесь кулацкое восстание – а ты мне восемь человек без обвинений арестовывать приказываешь. «Вела антисоветские разговоры» – какие-то бабьи пересуды! Тебя самого бы к стенке: за трату народных денег. У нас каждому матросу за вызов 15 рублей полагается; сам считай, сколько растранжирил».

«Так, товарищ, – засуетился председатель, – они все кулаки; они здесь всех будоражили против советской власти!».

В это время двери растворились; на пороге показался молодой человек с русой бородкой, в военной шинели петроградской медицинской академии. Эс-эр. За ним следовали штабс-капитан Сашка и Мишка Юнаков.

Неловко сняв фуражку, под любопытные взгляды нашей компании, молодой человек подошел к столу и мягким голосом спросил, обращаясь к штатскому:

«Вы, кажется, распорядились меня арестовать?».

«Да! Да! За ваше поведение к власти! – громко произнес председатель. – Встать за решетку!».

Решеткой служили здесь другие деревянные перила: вдоль окон.

Студент молча, с бледным лицом встал за перила и, облокотившись на окно, погрузился в задумчивость. Наши не сводили с него взгляда: сами могли б оказаться на его месте! Он обернулся к нам; я стоял с разинутым, как говорится, ртом. Дай бог, чтоб он ни о чем не догадался! Однако он обвел ораву матросов беглым взглядом и снова отвернулся к окну. Мы все молчали.

В эту минуту дверь снова распахнулась и в комнату почти вбежала миниатюрная брюнетка с накинутым на плечи пальто. Ее глаза были в слезах. Студент обернулся на торопливый шаг вошедшей.

Она подбежала к перилам, взглянула на схватившего ее руки молодого человека и прошептав «Саша! За что!» уткнулась головой в его наклоненное вперед плечо. Глухо зарыдала.

Он стал целовать ее голову, говоря дрожащим голосом: «Ната, успокойся, ничего не будет! Разберутся. Ничего, дорогая!».

Картина была настолько трогательна, что наши закашлялись.

Комиссар Колмыков, мрачно наблюдая эту картинку, встал из-за стола и, спустившись к студенту, что-то тихо ему сказал, а обернувшись к штатскому – резко проговорил: «Я разрешаю своею властью арестованному выйти на улицу и переговорить с пришедшей наедине!».

После комиссар обратился к нам: «Идите теперь нескольких человек арестовывать, кулаков».

Матрос с «Полярной Звезды», он же милиционер, вышел на улицу, с ним послали Шурку Муравьева, Вовку Бобровского и меня. Под предводительством матроса мы направились вдоль улиц. Кругом было совершенно тихо; чернели домики посада. Мы прошли мост.

«Кого первого брать?» – спросил милиционер.

«Все равно, – ответил Бобровский, – кто в этом краю живет из списка».

«Да вот здесь, – милиционер указал на домик вправо, – Иван Павлов живет».

«Ну, так стучи к нему».

Мы подошли к дому с неосвещенными окнами и прикладами забарабанили в ворота. Сейчас же наверху отворилось окно и высунулось женское лицо.

«Отворяй», – крикнул Вовка.

Минуту спустя наверху загорелся свет; послышались шаги по лестнице.

«Кто там?» – раздалось за воротами.

«Отворяй», – сердито крикнул милиционер и ударил прикладом в калитку.

Там зазвенела цепь и калитка распахнулась.

Старик лет пятидесяти стоял в одном белье перед нами.

«Где здесь Иван Павлов?» – спросил Вовка, подходя к нему.

«Это я сам и есть, – отвечал старик, – что угодно от меня?».

«Одевайся», – скомандовал милиционер и пошел за сразу как-то сжавшимся Павловым.

Мы последовали за ними.

В сенях стояли несколько неодетых женщин с лампою. Старик сказал им: «Меня арестовывают». Стоящая впереди баба взвизгнула и буквально повалилась навзничь. Две другие успели ее подхватить и обе заголосили. В дверях комнаты показалась девочка лет двенадцати и тоже громко заплакала.

Все вошли в комнату, где бабу положили на кровать. Две другие не переставали причитать. Одна из них бросилась к Вовке, прямо на колени, и схватила его за винтовку:

«Отпустите, – закричала она, – не берите папу! Что он сделал дурного? Кому причинил вред?».

Вовка был всем этим заметно смущен, но отпихнул ее: «Нам приказано!».

Вторая крикнула: «Сестра, не унижайся!».

Мы промолчали.

Старик между тем тыкался из угла в угол, что-то искал и не находил.

Лежавшая на кровати старуха неожиданно соскочила и с воплем бросилась к нам: «О-оотпустите, не берите греха на душу», – и заколотилась в истерике.

«Довольно орать», – крикнул я, не в силах слушать эти причитания.

Бобровский с Муравьевым помогли снова старуху уложить на кровать.

«Не плачь, мама, – говорила по виду младшая из женщин: та, что одернула старшую сестру, – им, самозванцам, не впервые смеяться над нашими слезами – им не впервые видеть людское горе».

Старшая дочь старика сидела в углу и, обняв девочку, громко рыдала, не обращая внимания на свившуюся на ногах рубашку.

«Одевайся, старик, да живо», – сказал Вовка и вышел в сени, где уже стояли остальные.

Мы сели на скамейку и стали ждать, слыша непрерывающиеся вопли. Минут через десять старик c узлом вещей, в сопровождении младшей дочери вышел к нам. За ним цеплялась рыдающая жена.

«Ну, старуха, оставайся здесь, провожать нельзя», – сказал Вовка.

Старуха вновь схватилась за мужа, но ее оттащили. И мы, радуясь, что дело окончено, вышли вон.

Приведя старика Павлова в совдеп, сдали его под охрану, а сами направились в чайную, где уже сидели наши. Нам дали по куску хлеба и огурцу и напоили чаем.

Затем снова пришлось идти, теперь уже под предводительством комиссара, для нового ареста. На этот раз арестовывали женщину, которую обвиняли в агитации против советской власти во время выборов. Когда ей, полуодетой, только что поднятой с кровати, сообщили об ее аресте, когда ее муж только что не бросился к нам в ноги, она с презрением бросила нам:

«Арестовывайте. Я не боюсь. Я знаю, кто на меня возводит поклеп. Я знаю, кто мне мстит. Ничего, пусть немного обождет!».

Двое маленьких детей прибежали к ней – нарочно разбуженные, видимо, отцом. Схватились за ее юбку, начали громко кричать: «Мама! Мама!». Она, наклонившись, поцеловала их и, подняв одного на руки, вышла одеваться в спальню.

Мы с переворачивающимися сердцами стояли молча, опираясь на винтовки. Тут в комнату быстро вошел старик с испуганными глазами, повторяя: «Что случилось? Что такое? Что? Вам кого?».

«Машу пришли арестовывать», – ответил муж.

«Машу. Машу?» – повторил старик, точно не понимая смысла. Потом вдруг затрясся, опустился на колени и, упав головой к ногам комиссара, заголосил стуча лбом об пол.

«Брось орать! Что ж вы тут все сразу на колени?!» – прикрикнул на него Колмыков и, схватив за руку, поднял старика.

Тот молитвой завел: «Господи, господи, сжалься над моими сединами, не отрывай от детей их матери, не лишай мужа жены, оставь ее, не арестовывай, вспомни бога, не бери греха тяжкого на душу, клянусь, дочка никому ничего дурного не сделала, пожалей малюток».

Я еле держался на ногах. Слезы подкатили у меня к горлу, на душе была тоска – ныло сердце, и вид этого старика расстроил совершенно мои нервы…

«Довольно, – крикнул комиссар, – не трави душу остальных. Разберутся, если ошибка. В Осташкове разберутся».

Ожидая, пока выйдет одетая арестованная, я вышел в сени, спустился во двор. «Боже, что я натворил?» – сказал я себе. Зачем мне весь этот городовненский отряд?

Третьим мы арестовали старика Павла Павлова. Он шутил с нашими, одеваясь; точно его не арестовывали, а приглашали на прогулку.

«От судьбы не уйдешь», – смеялся он своей старухе, которая тоже как-то не унывала, а только я видел, как тряслись у обоих руки и блестели слезы на ее глазах.

Наши, радуясь от души, что не приходится слышать и видеть неприятные сцены, сами шутили с ним:

«Где, дед, нос поломал», – спрашивал комиссар, указывая на болячку на носу.

Старик смеялся: «Насаживал новое топорище да вот топор сорвался, да по носу».

Он крепко обнял, прощаясь, старуху и сказав «смотри, не забудь за поросенком следить», вышел с нами к автомобилям.

При четвертом аресте могло разыграться то же самое, что при первом, если бы не комиссар – сразу окриком оборвавший слезы. Арестовывали опять старика. По счету, значит, третьего. Это был, как он заявил – больной ревматизмом, и не соглашавшийся сначала ехать. Он зло посматривал на нас и как мог медленно одевался. Две дочери, одна лет 20-ти, другая 16-ти, зорко следили за нами, когда мы вошли в зал, опасаясь, видимо, как бы мы чего не стащили.

С нами явился в этот дом и смазливый матрос-милиционер из совдепа. Он сразу вошел как-то боком бочком, а, увидав старшую девицу, развернулся к ней спиной и стал задавать какие-то несуразные вопросы комиссару. Вроде того, как нам доехалось из Осташкова.

Мы развалились в креслах, наблюдая эту сцену.

Тут старшая девушка враспев, голосисто заговорила, обращаясь к милиционеру: «Не прячься, не прячься, Василь Николаевич, не бойся! Как со мной гулять или у отца пироги трескать, так ты всегда первый, а арестовывать отца – ты не только не защитил, а сам вместе с матросами завалился! Спасибо тебе. Век твою доброту помнить будем! Не стыдись! Попадись теперь где-нибудь мне или попробуй еще раз придти к нам, я тебе еще покажу, прохвост ты потаскун!».

Мы дружно захохотали.

Матрос обернулся к ней весь красный и сказал: мол, служба службой, а дружба дружбой.

Она крикнула в ответ:

«Уж молчи! Теперь все будут знать, каков ты гусь! Уж это я тебе обещаю. Ославлю так, что из избы носа не покажешь. Любой, завидя тебя, перейдет на другую сторону улицы и с тобой никогда в жизни не поздоровается!».

Когда мы вывели из дома старика, мы слышали как она кричала ему, задержавшемуся, что-то еще, а, нагнав нас, он плюнул наземь, потирая щеку: «Вот стерва!».

Забрезжил рассвет, когда мы доставили арестованных в совдеп.

Наши частью спали, расположившись на полу и стульях, частью сидели в виде охраны. Арестованные, сбившись в углу, сидели молча, студент продолжал стоять у окна. При нашем входе все они с любопытством глянули на приведенных. «И ты, Лукич! – приветствовали арестованные последнего старика, – вот не думали встретиться так!». «На все божья воля», – отвечал тот, пожимая руки своим товарищам по несчастью.

«Скорее составляйте протокол», – обратился вошедший комиссар к совдеповцу. Тот заегозил пером по бумаге.

«За что это ты нас арестовал, Митрий Иваныч?» – раздалось от арестованных, устремивших свой взор на него.

«Где ж это видано, что слова нельзя сказать на собрании, – мрачно заговорил только что нами арестованный Лукич. – Своего суждения иметь не моги! Да этого и при царском режиме не было. Стыдно, Митрий Иваныч, стыдно. Взялся ты откуда, бог тебя знает. Прислали, называется, председателя! Матросов привел. Жили мы, не шумели до тебя, ан нет – приехал, значит, и порядки свои завел. Говорить даже нельзя стало, а на что ж нам язык-то бог дал, чтобы не говорить? Вот и арестовали меня, а за что не ведает никто. Не понравился значит Митрию Иванычу».

«Довольно петь, – окрикнул совдеповец. – Царский режим вспомнил? Свои суждения? Собрания? Хватит, кончилась ваша власть. Кулаки вы тут все. Вот теперь и посидите там, где мы, пролетарии, сидели!».

«Видали мы ваших пролетариев, – встряла арестованная нами женщина. – Вор на воре сидит, вором погоняет. Осташков разграбили, лучшие дома себе реквизировали; купцов Савиных по миру пустили; теперь взялись за наше Селижарово».

«Вот я и запишу, что ты советскую власть оскорбляешь», – ухмыльнулся председатель.

«Пиши, пиши, – раздались голоса, – против баб и стариков вы все воины!».

Перепалка затягивалась, а нам с рассветом надо было покидать Селижарово во избежание недоразумений с жителями из-за арестованных, что нам не улыбалось. Комиссар Колмыков призвал прекратить спор: «Товарищ председатель, не задерживайте, пишите протокол, нам пора уезжать. А арестованным – просьба молчать и не мешать протоколу».

Наконец протокол был составлен и оглашен. Что-то вроде следующего:

«Такого-то числа, такого-то месяца мною, товарищем председателем Селижаровского Исполкома таким-то, арестован гражданин Селижарова такой-то за то, что позволил себе и ругал советскую власть, когда выбирали депутатов в Исполком, с гражданином таким-то о том, что Советская Власть, он говорил, никуда не годится и есть хлеба не дает и прочее, а посему властью Советской Федеративной республики я его арестовываю для препровождениия в Осташков; также он говорил, что все советские работники – собачьи депутаты и пр.».

О женщине там говорилось, что она – «кричала на собрании и сказала, что хорошо при царе было, без всяких недоразумениев, и что крупу товарищ председатель неправильно распределял – а это есть государственный акт возмущения государственной установленной властью».

Весь протокол подписан был фамилией с громаднейшим росчерком.

Арестованные пытались было протестовать, но наш комиссар не дал им распространяться и, быстро исполнив формальности, приказал собираться.

Уже светало. Женщину усадили в автомобиль к помощнику комиссара, а остальных поместили на наш.

И когда тронулись, из совдепа вдруг выбежал, одеваясь на ходу, председатель и с криком «Подождите!» бросился к нам.

«Я решил ехать в Осташков», – заявил он, подбегая.

Арестованные расхохотались: «Струсил, Митрий Иваныч! Боишься оставаться?».

Обратно в Осташков мы доехали сравнительно благополучно, если не считать двух маленьких недоразумений. Первое началось с того, что дорогу нам перебежал заяц. «Быть несчастью», – сказал на это шофер. И действительно, едва мы сделали верст пять, как въехав на какой-то мосток с треском проломили его и завязли задними колесами. Вытащить грузовую машину весом около 500 пудов не шутка. Шедшую сзади – второй грузовик – мы поэтому задержали, пустили вброд и чуть не раскаялись: он завяз всеми четырьмя колесами в мягком грунте берега. Пришлось его на время оставить и заняться первым. Кое как набросав камней, ломаных балок, удалось подвести под свесившиеся колеса опору, по которой он через два часа непрерывного труда, под крики «навались» наконец выкатился на противоположный берег и помог с помощью буксира перетащить другой грузовик.

И уже перед самым Осташковым нас преследовала вторая неудача. У нас вышел бензин! Арестованных тогда пересадили на другой грузовик, который увез их в город, где они и были сданы совдепу. Нам же на легковике после двухчасового ожидания подвезли цистерну с бензином и мы с грохотом въехали на улицы Осташкова.

О судьбе заключенных, нами арестованных, потом удалось узнать следующее: студента выпустили сразу же и даже осташковский глава Зуев был удивлен, за что его арестовали. Обвинение эс-эру было выставлено как всем: агитация. Но ни одного факта или случая председатель Селижаровского исполкома указать не смог и видимо распорядился арестовать только потому, что тот интеллигент-доктор-буржуй. На всех была наложена контрибуция – по тысяче, кажется, рублей, которую они охотно внесли и были выпущены также на свободу. Дольше всех сидела, как говорили, женщина – за свой «вызывающий тон».