На одной из станций нам сообщили, что гардемарин задерживают и на Мурман не пропускают: де, большевикам стало известно о заговоре англичан. Так оно и оказалось: в Имандре матрос-большевик с «Аскольда» предложил нам оставить теплушку, отобрал проездные документы и направил нас обратно. Делать было нечего: слезли и сели в стоящий тут же обратный поезд, в котором ехал штаб союзнического командования.

Узнали, что при нем состоит русский генерал Звягинцев. Решили переговорить с ним. В двухместном купе первого класса за столиком с картами сидел английский какой-то офицер, а навстречу нам встал высокий русский сравнительно молодой офицер без погон, поздоровался и, предложив сесть, попросил изложить просьбу.

Мы с Бобкой решили просить его устроить нас при штабе, чтобы можно бы было вместе с вагоном пробраться через пост, или же просто спрятать нас в укромном уголку вагона, но генерал наотрез отказался, заявив, что тем самым он может все «подвести», себя и дело, но чтобы мы сами все-таки как хотели, так и пробирались, ибо здесь со дня на день действительно ждут белого переворота.

Мы откланялись и вышли. Компания черных гардов решила возвращаться назад, плюнув на всю авантюру. Мы же вдвоем с Бобкой и один черный гардыш решили прорываться в Мурманск. И вот поздно ночью мы вылезли на какой-то маленькой станции и залезли в домик к некому железнодорожнику, у которого и попросили остановиться на время.

Мы с полчаса сидели с железнодорожником, разговаривая о большевицкой власти. Он, лежа на койке, уже раздетый, ибо мы его застали во время укладывания спать, поведал нам о своем несчастье – цинге, которая время от времени давала себя чувствовать. Вдруг неожиданно послышался долгий свисток паровоза. Железнодорожник сказал: верно, это французская миссия; регулярного поезда в это время быть не может.

Поезд с французами мог нам сослужить пользу: в нем мы могли бы миновать Имандру с ее заставой. Этот поезд не осматривали, да и не имели права осматривать. И если начальство поезда нам разрешило бы в нем поместиться, мы могли быть уверенными, что цель наша пробраться в Мурманск – достигнута. Поезд остановился. Не раздумывая, мы бросились к вагону, где находилось управление поезда, и стали туда ломиться. Через пять минут стука нам отворил дверь французский солдат, с недовольным видом бормоча что-то под нос. Боба, как более сильный во французском языке, стал с ним объясняться. После некоторого раздумья солдат впустил нас в коридор.

Красивый молодой француз-полковник, chef du train, любезно предложил нам остаться в коридоре до Имандры, а в Имандре обещал спрятать в своем купе. И мы остались дремать на ящиках, под мягкий стук и покачивание первоклассного вагона.

Очнулись, уже когда подъезжали к Имандре. Решили разбудить полковника. Он, еще ежась ото сна, отворил двери и разрешил устраиваться. Я залез в верхнее помещение для багажа и, заставившись бутылками из-под вина и пакетами, лег там, согнувшись в три погибели. Холод в багажнике был зверский, но делать было нечего – назвался груздем, полезай в кузов – и сжав зубы, дрожа всем телом, я заставлял себя забыться и подремать…

Боб расположился на соседнем с полковником диване и закрылся французской шинелью… Не знаю, через сколько времени, но сквозь дрему я услышал голоса внизу, предлагающие мне сойти вниз. Я еще больше сжался и стал прислушиваться, думая, что нас «накрыли»! И, только придя в себя, узнал Бобкин голос. Кое-как отодвинув пакеты и бутылки, я спустился. Оказывается, мы стояли на Имандре и полковник распорядился перевести нас к солдатам и накормить.

Статный француз с нашивками на рукаве – как оказалось, унтер-офицер, провел нас в вагон третьего класса, где помещались нижние чины, и предложил располагаться. На нас обратились сейчас же все взгляды и доверчивые улыбки, нас быстро сделали друзьями со всеми обитателями вагона, не исключая и фокса, который стал радостно прыгать и лаять.

Напоив крепким очень сладким чаем, нас угостили белыми галетами, заставили снять наши черные гардемаринские шинели и одели в свои – серые пальто кльош – и хотя, верно, мы небритые, грязные как черти, плохо говорившие по-французски, мало походили на сынов свободной европейской республики, декорация получилась.

Слабость, усталость давали себя чувствовать и я не нашел ничего лучшего, как залезть на верхнюю полку и броситься в объятия Морфея. Спал я чудесно. Проснулся уже после четырех часов дня.

Потом, после великолепного обеда из томатового супа с куском мяса, мы сидели внизу за чашками чая и слушали рассказы одного балагура-солдата, над которыми все смеялись. Я из его бурбонского наречия мало что понимал, но при взрыве хохота принимался тоже смеяться; видя мой смех и зная, что я смеюсь, ничего не понимая, публика принималась хохотать уже надо мною.