В преддверии мартовских беспорядков 17-го года наступила неделя, когда мы оказались в полном неведении о происходящем вне стен корпуса. Вначале наши преподаватели конфиденциально начали сообщать о неких возможных скорых переменах в правительстве; мы не придавали этому значения: в столице всяк любит хвастливо показать свою близость ко двору и к думе. Затем преподаватели, жившие не на Васильевском острове, перестали прибывать на занятия в классы: все мосты через Неву оказались закрыты кордонами войск, главные улицы были оцеплены из-за боязни погромов и беспорядков; трамваи встали; говорили, озверевшие солдаты будто сорвались с цепи, начали срывать погоны с офицеров.

Нас, учащихся, перестали пускать в переговорную телефонную комнату – под предлогом, дабы не вносили в роты новых слухов, передаваемых паникующими тетками и кумушками. Отпуска отменили под угрозой карцера, снижения выводного балла и проч. Разрешили послать служителя рано утром за газетами к университету – газет нет. Газетчик, мол: события идут слишком быстро, чтобы газеты за ними поспевали; типографских рабочих отправили в отпуск на три дня.

Накануне печального дня 2 марта мы весь день маялись без дела в классе (из классов выходить запретили – можно только в курилку и уборную), разглядывая устаревающую карту театра боевых действий. Западный фронт, Румынский фронт, Кавказский фронт; как там успехи союзников? До того сообщали, что англичане вот-вот возьмут Багдад…

Иногда в класс заглядывал наш отделенный офицер-воспитатель, мичман Дориан (Виктор Карлович, кличка Карлыч). По лицу Карлыча никогда ничего не понять: типичный, застегнутый на все пуговицы остзеец, копия Бельма из Первого кадетского.

Во вторую, кажется, перемену мы узнали в курилке, что старшие классы выставлены в караулы на всех входах и во дворе.

Затем с набережной стали доноситься одиночные выстрелы. В класс вбежал старый солдат-служитель, выпалил: с 11-й линии к главному входу подошла толпа солдат и рабочих, требуют отдать все имеющееся у нас оружие. Мы вывалили в коридор, чтобы броситься в роты к пирамидам с винтовками. По коридору быстрым шагом, с багровым лицом навстречу Дориану шел дежурный офицер, выкрикивая на ходу: третья рота разоружает солдат, ворвавшихся в кухонный двор.

Дориан хладнокровно:

«Снять все караулы. Всем в классы. Отставить оружие!».

Тут наши в крик:

«Виктор Карлович, это измена! Мы будем защищаться!».

Дориан непреклонно: «Назад. В классы!».

Часть класса, однако, прорвалась в роты к винтовкам; другая побежала к парадной лестнице, ведущей к главному входу. На площадке лестницы некие лица в штатском, отнюдь не пролетарского вида, окружили тем временем нашего старенького директора. Директор адмирал Карцев выглядел крайне растерянным; его грубо, буквально пинками, вывели на улицу. (Только потом мы узнали, что на набережной директора силой посадили в автомобиль, отвезли в Мариинский дворец и там он, будучи в сильном нервном расстройстве, стрелялся; слава богу, дело обошлось несмертельным ранением).

Сразу после этого к нам ворвались солдаты. Устроили адский погром. Позднее в ротах не один день ушел только на составление списков поломанных предметов, разбитых стекол, сломанных замков, сорванной электрической арматуры, испорченных вещей…

Некоторые наши разоружаемые солдатами товарищи пытались вступать с нападавшими в иронические споры.

Солдат, к примеру, орет благим матом:

«Хватит, господа гардемарины, ужо напились вы нашей трудовой кровушки!» – на что одноклассник Петька Рукша с усмешкой: «Ага, и нажрались твоего пота».

Дориан в крик: прекратить разговоры! подумать о том, что любое неосторожно сказанное нами слово может обойтись жизнями сотен воспитанников!

Так мы разоружились и сдались на милость врага. Озверевший враг, как уже было сказано выше, ринулся бить стекла, ломать мебель, срывать электрическую арматуру, а также справлять свои животные нужды прямо в классах. Потом наши рассуждали так: уж не на дрожжах ли кокаина был замешан этот революционный подъем?

Показав себя во всей красе, солдаты и рабочие весело оставили стены Морского корпуса, прихватив арсенал винтовок и палашей.

Незабываемый день! Мы недоумевали над судьбой адмирала Карцева и проклинали мичмана Дориана, давшего команду сдать оружие погромщикам. Неужели б мы с ними не справились?

2 марта временным правительством в наш корпус был назначен новый директор училища, генерал флота Бригер. События шли слишком быстро и слишком просто. Просто сменили директора. Просто перемены в правительстве и просто в тот же день отречение русского царя от престола: явился в думу депутат Караулов и сообщил, что государь император отрекся за себя и за наследника Алексея Романова в пользу великого князя Михаила Александровича; а Михаил Александрович, в свою очередь, отрекся от престола в пользу народа.

«Какого народа?!» – до хрипоты кричали мы в ротах, в отсутствие воспитателей. Миллионов неграмотных русских крестьян, кои вовсе не осознают, на каком свете они живут? Миллиона диких кочевников с их первобытными нравами и обычаями? Сотен тысяч диких горцев? Орд пьяных матросов?

Возмущению многих не было предела – они не находили оправдания поступку царя. Тем более, какое Николай имел право отречься за наследника цесаревича? Разве престол – это личная собственность Николая? Негодование безответственностью государя было велико. Не припомню, чтоб кто-либо кричал «ура падению деспотии». Мы задавались вопросом: что далее за изменой царя?

Далее было следующее. Нас распускают по домам до окончания беспорядков – на неопределенное время. Мичман Дориан зачитывает приказ номер 1 нового начальника училища, генерала Бригера: старый строй безвозвратно пал; воспитанникам снять с погон вензелевые знаки, гардемаринам изображения императорской короны, временно оставив инициалы, связанные с якорями, до замены их одними якорями; и проч. К исполнению приступить немедленно; лишь после этого отправляться в отпуск.

Выполнив приказ, я ушел в отпуск. Часть гардемарин и кадет, которым было не к кому идти (не более 70 человек), принуждены были пойти со знаменем корпуса к Таврическому дворцу, к думе наряду со всеми военно-учебными заведениями и воинскими частями Петрограда – представляться временному правительству и слушать призывы думских депутатов к всеобщей амнистии и примирению.

Наши, там оказавшиеся, были после злы как черти: их еще и отчитали за малочисленность явившихся; отчего, де, пришли не более 10 процентов кадет и гардемарин? Мол, явились: несколько жалких десятков!

Страшны были картины марта 17-го года: в столице дикость, нашествие гуннов; разбиты витрины, искорежены и опрокинуты вагоны трамваев, разграблены лавки. Люди ХХ века, безусловно, сошли с ума.

Через несколько дней после начала беспорядков выставляют напоказ тела жертв русского бунта: более сотни. Этот назидательный жест новой власти вновь заставляет нас спорить до хрипоты в ротах: бессердечие! следующее варварство! спросили ли согласия убитых горем родственников на то, чтоб праздные зеваки глазели на растерзанные тела близких? что за средневековые обычаи?

Новую власть мы костерили и когда Морской корпус обязали принять участие в помпезных национальных похоронах жертв мартовской революции: за очень и очень спорное решение перекопать под могилы Марсово поле – устроить кладбище на плацу праздничных парадов и народных гуляний. К чему такой спектакль?

Встали в пять утра, молитва, чай… Отделенные воспитатели придирчиво осмотрели каждого из нас. 12 рядов кадет и гардемарин строятся на Николаевской набережной перед зданием корпуса. Раздается команда: «Слушай – на – краул!», выносят знамя. Впереди музыканты. В 7 ч. выступаем по направлению к Николаевскому мосту, топчемся на месте, мерзнем, ждем прихода сводной части от стоящих в Петрограде военных судов и команд Главного морского штаба. Потом шагаем единой процессией по набережной, по Николаевскому мосту и далее, к Марсову полю. Отныне мы живем в Н.С.Р. – Новой Свободной России. Провозглашено, что неблагозвучное Н.С.Р. – это страна равенства и новых блестящих возможностей.