Такая другая жизнь подводников
Рассказ-быль
Подводная лодка на восходе солнца вернулась из похода в родную гавань. Этот день был первым днём отпуска командира лодки. После доклада командованию он получил в штабе отпускные деньги, документы, вышел за КПП бригады и … пропал.
Много написано о службе подводников в железе прочного корпуса. А какой весёлой и порой трагичной бывает их жизнь на берегу, не в «железе», а за КПП части…
Подводная лодка вспарывала своим грушевидным носом холоднотёмную гладь родной бухты. Солнце скрывалось где-то за низким свинцово тяжёлым небом. Снежило.
Крошин чувствовал, как от работы дизелей чуть подрагивает под ногами его командирский выступ ходового мостика. И это размеренное подрагивание умиротворяло Крошина, заставляя думать только о хорошем – о береге, о начинающемся отпуске, о встрече с Ниной… Ну и наплевать, что «пятёрки» за поход не будет, не всем же ходить в отличниках. В конце концов, лидер в их бригаде один – как и положено в ходе социалистического соревнования. Двух лидеров не бывает. Есть ещё пару неизменных аутсайдеров, а остальные – середняки. Вон их сколько середняков, почти вся бригада подплава. Ни на кого же пальцем не показывают. И на него не будут показывать.
И в который раз Крошин подумал: «Правильно, что не поддался на уговоры начно (начальника политотдела бригады) взять обязательство сделать экипаж отличным. Сколько бы сейчас было шуму по поводу не выполненных соцобязательств. А так постою на ковре у адмирала, да разносом начштаба отделаюсь…».
Он молчаливо смотрел, как лодка вспахивает свои последние походные мили и совершенно безотчётно отмечал встречавшиеся островки ледяной шуги. Ноябрь на закате. Скоро по-настоящему затрещат морозы, в гавани и по всему заливу встанет лёд. Лодку – в планово-предупредительный ремонт, а командир – в отпуск. «Добро» уже получено, осталось только подписать рапорт, получить в штабе проездные документы и свою командирскую зарплату, которой как правило на отпуск хватало. Всё это он должен сделать уже сегодня, так как сегодня уже пошёл первый день его отпуска. А завтра… Завтра новая жизнь. Нину и Серёжку в охапку, заедем в Куйбышев за Мишкой и на юга.
– А чёрт!.. – вдруг непроизвольно вырвалось у Крошина.
– Что такое, товарищ командир? – насторожился вахтенный офицер старший лейтенант Светиков.
Как не убаюкивала размеренная работа дизелей, а всё же кольнула она, ненужная, нежеланная сейчас мысль, которую Крошин гнал от себя с самого полигона.
– Светиков, скажи мне не как командир БЧ-3 командиру корабля, а близкий товарищ товарищу: почему она утонула?
Светиков вздохнул и сосредоточился на повязке вахтенного офицера, старательно расправляя «рцы» на левом рукаве.
– Ну сколько можно говорить, товарищ командир. Нашей вины здесь нет. Принимал я торпеду на арсенале по всем правилам – всё задокументировано. Во время торпедной стрельбы моя БЧ тоже действовала по инструкциям. Нас арсенальцы подвели. Вот они пусть и отвечают.
Крошина покоробило это «ну сколько можно говорить», но он промолчал. Товарищеского общения у командира лодки со старшим лейтенантом Светиковым не получилось. Какой-то холодный был он человек этот Светиков – минёр, который недавно пришёл на его лодку из другого экипажа. Всё у него по инструкциям, по распорядку. И служит так же – от сих и до сих.
– Прошу добро на мостик, – из рубочного люка на мостик поднялся замполит капитан-лейтенант Давыдов. На лодке он тоже без году неделя – назначили перед самым походом. Да и сам молод ещё, только капитан-лейтенант получил и то по-подводному – на полтора года раньше, чем его однокашники-надводники. Крошин, как только узнал, что Давыдов заканчивал инженерное училище, а пошёл в политработники, стал относиться к своему новому заму с предубеждением: не своим делом занимается.
– Анатолий Михайлович, только что радио от оперативного бригады: изменили место швартовки. Дают место в доке. Может вам повременить с отпуском?
Крошин чуть не взорвался. Кто его учит? Сопливый каплей? Ещё лезет со своими рекомендациями.
– У тебя, зам, служба можно сказать только начинается, а прыти уже много. Вот вы со старпомом и будете доковаться. А мой отпуск уже начался. Понятно разъясняю?..
В этот день Крошин домой не пришёл. Нина долго ждала его за празднично накрытом столом, несколько раз звонила в бригаду. Дежурная служба неизменно отвечала: капитан 2 ранга с корабля сошёл, в штабе оформил проездные документы, получил отпускные деньги и убыл домой.
Уже за полночь, уложив Серёжку спать, собралась было бежать на причал, но в дверях остановилась – в самом-то деле не обманывают же её. Если бы был на лодке или в штабе, позвонил бы сам. Неужели?..
Давно таившаяся где-то в уголках сознания догадка обожгла сердце, затуманила глаза. Размазывая по лицу уголком платка тушь пополам со слезами, Нина беспомощно опустилась на пуф в прихожей. Она посмотрела на себя в зеркале, на некогда пышные волосы, так рано тронутые сединой, на первые морщинки у глаз, которые были видны только, когда смеялась или плакала, и ей стало очень горько за свою судьбу.
С Крошиным они встретились всего два года назад. Когда её Мишке и его Серёжке было по три годика. Она ушла от пьяницы, а он – от гулёны, которая оказалась способной расстаться даже со своим ребёнком. Мишка у Нины, как и замужество, был поздним ребёнком – она родила его в тридцать три года. Может быть поэтому так до беспамятства любила его. Но в первые же дни совместной жизни с Анатолием оказалось, что свою любовь друг к другу они будут делить на любовь каждый к своему ребёнку, а поэтому настоящей близости между ними и их детьми не может возникнуть никогда. Анатолий неожиданно предложил: «Пусть твой Мишка пока поживёт у твоей матери, за это время ты к Серёжке привыкнешь, а Серёжка – к тебе». И она неожиданно согласилась. Потом жалела, потому что страшно тосковала по Мишке, но молчала, готова была и на такую жертву, лишь бы не раскололось с таким трудом начинающееся семейное счастье.
Пока лодка раньше стояла в ремонте, Крошин приходил домой каждый день. А как начала плавать, он показывался всё реже и реже… Но вот однажды встретила на улице Светикова, с которым муж как-то познакомил в Доме офицеров во время концерта, и у неё невольно вырвалось: «Так вы не в море?.. А где же Толя?.. Анатолий Михайлович где?». Уж лучше бы Светиков тогда соврал что-нибудь или вообще ничего не говорил. Но есть же люди, которым очень плохо, когда другим хорошо. «По старым адресам пошёл ваш Анатолий Михайлович, – криво усмехнувшись, ответил Светиков. – Да-с, мадам, по старым, видимо, вам известным. Но только т-с-с… Я вам ничего не говорил».
И потом бывало, возвращается лодка со стрельбы на второй день, а он домой – на третий. Ещё и спрашивает: «По какому случаю глаза на мокром месте?», будто не догадывался, что Нина знает о его хождениях к первой жене. И тогда молчала. До боли губы кусала, но молчала. А ну как скажет: «Не нужны мне твои упрёки, я Марию люблю и к ней вернусь». Ведь что их связывало? Общие симпатии друг к другу, общая квартира, общее решение быть семьёй. Дети? Общих детей у них уже не будет. А чувства? На этот вопрос Нина не могла ответить даже за себя, а тем более за Анатолия. Вот к Марии у него, наверное, есть сильное чувство, если после всего…
Не дождавшись мужа и на третий день, Нина твёрдо решила идти к Марии.
Мария приняла в прихожей и сразу отрезала:
– Ко мне за Анатолием не приходи. Ищи его в другом месте.
– Но где в другом?! Другого не может быть. Городок у нас небольшой, все друг друга знают. Сказали бы уже…
– Скажут, жди. Может, третья какая приголубила и у них сейчас медовый месяц. Ха-ха-ха…
– Боже, как пошло. Ладно, пошла я…
– Вот что, – лёгким движением руки остановила Нину Мария. – Слышала я от человека, который каждый вечер ужинает в «Чайке», что у нас объявились какие-то гастролёры. А Толик, говоришь, при деньгах был – зарплата и отпускные у командира лодки немалые. Стукнули из-за денег и – в речку. А что, ила много, сразу не найдёшь. Ни сегодня-завтра лёд встанет. Тогда до весны это дело останется тёмным…
Страшно было поверить в то, что говорила Мария. Ничего подобного в их посёлке давно не случалось. Лихие люди существуют не только в книжках и в кино, они же где-то и по земле ходят. Решила зайти в семейное общежитие, где жила раньше. Там на общей кухне на девять хозяек все про всё знают. И действительно, в общежитии ей рассказали, что вечером, в день возвращения лодки в базу Анатолия видели в «Чайке» в обществе какого-то старшего лейтенанта и двоих незнакомых в гражданском.
На хрупкие Нинины плечи навалилось всё как-то сразу. Нескладывающаяся личная жизнь, изъедающая душу тоска по Мишке, это проклятое захолустье, из которого она давно стремилась вырваться, и эта опутывающая словно щупальца осьминога липкая мысль. С каждой минутой она давила всё больше и больше и уже не давала высвободиться. «Ну и пусть, пусть… Я ещё не старуха. Я должна жить. Жить и познавать все прелести жизни как их познаёт Мария…».
Капитан-лейтенант Давыдов постучал в дверь заместителя начальника политотдела и, приоткрыв её, спросил разрешения войти.
– А, Давыдов… Заходи.
Капитан 3 ранга Черепко поспешно убрал в стол ненужные бумаги и, не здороваясь, сразу спросил:
– Что вы думаете об этом таинственном исчезновении Крошина?
Говоря «вы думаете», он, конечно, имел в виду не лично Давыдова, которому с первого дня знакомства говорил «ты» и относился к нему несколько свысока – ну какой из механика замполит?.. Черепко имел в виду экипаж, точнее офицеров экипажа.
Давыдов не привыкший к такому обращению даже со стороны Крошина, которого он считал человеком грубоватым, вначале даже растерялся. Потом как-то неуверенно произнёс:
– Здравия желаю.
– Здравствуй, здравствуй… Некогда, понимаешь. Не до сантиментов. Ну так что?
– Предположить, что Крошин сознательно пошёл на какую-то, – Давыдов подбирал нужное слово, – затею, трудно. Жена почти убеждена, что он встретился с какими-то негодяями, преступниками и дело закончилось его убийством.
– Чего-о-о?! Этого нам ещё не хватало.
– Один мичман с арсенала подтверждает, что в день нашего возвращения, уже поздним вечером видел, как Крошин выходил из «Чайки». С ним были старший лейтенант Светиков и каких-то двое гражданских. Все вместе, выйдя из ресторана, они почему-то пошли в сторону речки.
Лицо у замначпо как-то сразу посерело, глаза сделались злыми, на скулах заиграли желваки. Он смотрел на Давыдова так, как будто это он во всём виноват, сам всё подстроил, а теперь хочет ответственность с политотделом разделить.
– Где сейчас Светиков? – процедил Черепко.
– В том-то и дело, что после нашего возвращения в базу никто не видел. На второй день, не показываясь на лодке, он лёг в госпиталь, в инфекционное отделение. На мои просьбы встретиться с ним медики категорически отказали. Но вот какая любопытная деталь. Накануне у командира БЧ-3 было совершенно чистое лицо. А в приёмном покое сестра обратила внимание на большой синяк под глазом и разбитую губу…
– Перестаньте. Замолчите! Слышать не хочу. Вы думаете, что говорите?! Ещё одного нашего офицера, кстати дисциплинированного офицера впутываете в какую-то тёмную историю. Нет, хватит нам ЧП. Скоро партактив. Бригада должна подтвердить звание лучшей в дивизии.
Давыдов уловил настроение замначпо ещё до того, как он перешёл на «вы». Но его последние слова вызвали у Давыдова негодование.
– Ну причём здесь партактив, если речь идёт о жизни человека, командира подводной лодки?!
– Владимир Иванович, у вас лодка в доке стоит, люди пашут без сна и отдыха… А вы составили план партийно-политической работы на период докования? Нет? Вот идите и занимайтесь своим делом. А историей с Крошиным займётся военная прокуратура. И вообще, откуда эти досужие домыслы, что он в речке. Чушь какая-то… Крошин в отпуске. И это его личное дело – проводить отпуск там, где ему захочется. Даже в тайне от жены…
Эта неожиданная мысль понравилась самому Черепко. Когда Давыдов вышел, он, сунув руки в карманы брюк стал ходить по кабинету, размышляя: «И действительно. Офицер на законных основаниях находится в отпуске, с какой стати мы должны его разыскивать… Вот когда не выйдет на службу в положенное время, тогда да…».
Стало почему-то невыносимо душно, словно и не ноябрь вьюжит за окном. Капитан 3 ранга подошёл к окну, откинул шторы, взялся уже за ручку рамы, но передумал и открыл только форточку. В лицо полыхнуло холодом и мелкими колючими снежинками. Он несколько отстранился, но от окна не отошёл. Было странно смотреть на это белое царство снега, которое посередине рассекало тёмное русло ещё незамёрзшей реки. «Ни сегодня – завтра встанет лёд. Скорее бы…». Почему промелькнула эта мысль, Черепко и сам не знал. Её словно бы в мгновение высекли ударившие в лицо колкие снежинки. А потом думалось уже спокойнее.
«На каком основании мы должны вмешиваться в личную жизнь капитана 2 ранга Крошина. Только на основании заявления его жены? Так у него в этом городе их две. А если вторая придёт с ещё более сумасбродными заявлениями… Нет, командир подводной лодки капитан 2 ранга Крошин находится в отпуске. И баста! А к тому времени, когда у него закончится отпуск, вернётся из отпуска начпо. Вот пусть и разбирается…».
Черепко не слышал стука в дверь, но почувствовал, что за его спиной кто-то есть. Резко обернулся. Навстречу улыбался высокий, статный, с смолистыми вразлёт бровями офицер. Его шинель была так припорошена снегом, что сквозь тающие снежинки только-только проступали погоны капитана юстиции. У Черепко ёкнуло внутри. «Ну, этот неуёмный Давыдов уже успел…».
Капитан стал у порога отряхиваться. Не поздоровавшись, он заговорил:
– К сожалению, мы с вами раньше знакомы не были. Но я наслышан о вас как о человеке деловом и решительном.
– Черепко, Николай Саввич, – протянул руку замначно.
Они познакомились. Капитан представился следователем гарнизонной прокуратуры и сразу предупредил, что его визит не надо считать официальным. Он зашёл просто так, поговорить «за жизнь», а заодно выяснить, что думают в бригаде по поводу заявления супруги капитана 2 ранга Крошина.
– Как супруги?.. Разве у вас был не капитан-лейтенант Давыдов?
– Кто такой Давыдов? Не имею честь… Нина Ильинична Крошина сделала пока устное заявление.
У Черепко сразу отлегло. И он, поддержав предложение о неофициальной встрече, тут же выложил почти всё, о чём только что размышлял. Почти. Но не всё, конечно. Опустив мысли о скором ледоставе на реке. Капитан оказался более откровенным. Он без обиняков сказал:
– Если вам перед партактивом не нужно ЧП, то нам перед годовой отчётностью не нужно ещё одно нераскрытое происшествие. В принципе, пока капитан 2 ранга Крошин находится в законном отпуске, мы этим делом можем не заниматься. А там на реке встанет лёд и поиски на основании заявления супруги и того факта, что офицер после отпуска не прибудет на службу, придётся отложить до весны.
Капитан широко расправил левую ладонь, дыхнул на обручальное кольцо и, медленно вращая его пальцами правой руки, так же медленно произнёс:
– Если Крошин в реке, то ему уже всё равно, найдут его сейчас или несколько месяцев спустя.
Черепко слушал не шелохнувшись. Его лицо сделалось каменным и весь он словно бы превратился в изваяние. Жизнь сталкивала его с откровенными циниками, да и сам он был на многое способен, когда начинал «смотреть на жизнь реально». Но чтобы так… О таком вслух… Практически малоизвестному человеку.
Когда неофициальный посетитель ушёл, замначпо резким рывком распахнул окно. И не почувствовал холода.
– Мишенька! Миленький! Мишутка! Золотой!
Нина нежно целовала сына, роняя слёзы на его ярко-красную курточку.
– Да ты хоть в квартиру пригласи.
– Проходи, мама. Не ждала тебя так скоро. Вчера ведь только позвонила.
– А у меня соседка в кассах Аэрофлота работает. Так что сборы наши были недолги.
Когда поужинали, попили чаю, Нина снова припала к Мишке. А Мишка уже входил в тот возраст, когда начинают стесняться материнских ласк. Всё норовил вывернуться из объятий, убежать к Серёжке, который в это время в соседней комнате был занят привезённым конструктором. Но Нина то каким-то вопросом, то предложением попробовать ещё конфетку старалась удержать Мишку у себя. Только сейчас до стука в висках, до боли в сердце поняла, как много в её жизни значит Мишка. Ну и что ж, что семейное счастье не сложилось. Некоторые вон за мужниной спиной клянут свою судьбу, маются от ещё непознанной в жизни большой радости семейного тепла. То ли своих детей любить не умеют, то ли ещё что… А у неё есть эта самая-самая яркая, как солнце, радость – сын.
Серёжка… К Серёжке она успела привыкнуть, как того хотел Крошин. Может быть, даже и полюбила бы его. Но принять сердцем, как свою кровинку, не смогла.
Мишка всё-таки вывернулся и убежал к Сергею собирать конструктор. Пацаны-одногодки…
А Вера Павловна, кажется, только этого момента и ждала. Она сразу заговорила о главном. О том, зачем приехала. Говорила медленно, но тоном, не терпящем, чтобы её перебивали. Каждую свою фразу она неслышно прихлопывала ладонью по белой глади кухонного стола. Говорила, словно вещи по полкам раскладывала.
– Пенсию тебе за него назначат хорошую. Серёжку его родной матери отдадим. Квартиру сменяем на Куйбышев. Обстановку и вещи его продадим. А к обеспеченной невесте женихи всегда найдутся.
За всё это время мать ни разу не назвала её мужа не по имени, не даже по фамилии. В её голосе чувствовался какой-то ледяной тон. Нина обхватила свои плечи руками, с силой стиснула своё тело.
– Да ты чего трепещешь вся, будто осиновый листок?
– Холодно у нас, мам… Зябко.
– Отчего ж зябко? Кухня у тебя тёплая, да и чаю горячего только попили.
– Ну что ты такое говоришь! Может, жив он, уехал куда по своим делам…
– Цыганка мне на вокзале гадала. Улетел, говорит, ваш сокол высоко в небо и не поймать его. А вчера к одной почтенной старушке ходила. Добрые люди подсказали – она на картах умеет. Так старушка то же говорит. Нет, теперь для меня всё яснее ясного… Только одно беспокоит. Скоро лёд на реке встанет, следствие до весны затянется, а могли бы пенсию уже сейчас назначить.
Капитан-лейтенант Давыдов всё же добился свидания с командиром БЧ-3. Непривычно было видеть всегда щеголевато одетого в идеально подогнанную морскую форму Светикова в госпитальном халате. Светиков остановился в дверях небольшой комнаты приёмного покоя и не решался подать руку первым. Но выдержал долгий прямой взгляд замполита. А тот, не поздоровавшись и не справившись о здоровье, вдруг сразу спросил:
– Вы в тот вечер были с командиром?
И Светиков испугался. Он испугался так сильно, что, не произнеся ни слова, повернулся и вышел из комнаты.
На следующее утро в кабинете начальника политического отдела соединения подводных лодок, когда по установившемуся порядку шёл утренний доклад офицеров политотдела, раздался телефонный звонок. В это время все внутренние телефоны обычно молчали. И когда, случалось, в деловую тишину кабинета врывалось дребезжание городского, от этого звонка ничего хорошего не ждали.
– Минуту, – остановил докладывающего дежурного офицера капитан 3 ранга Черепко и коротко бросил в трубку: – Да, слушаю вас.
Через минуту все увидели, как побледнело лицо замначно. Телефонная трубка в его руке заметно дрожала. Когда он её положил на рычаги аппарата, в кабинете воцарилась тревожная тишина.
– Звонили из госпиталя. Сегодня ночью из инфекционного отделения сбежал старший лейтенант Светиков…
– Как это, сбежал? – недоумённо спросил секретарь партийной комиссии. – Что это значит – сбежал?.. Куда? Почему?
И Черепко сорвался. Забыв, что отвечает старшему по званию, он заорал вне себя от ярости:
– Ка- а-ак!!! Очень просто. По-воровски! Выкрал в приёмном покое форму и через забор…
– Так-то уж громко не надо, – спокойно сказал секретарь парткомиссии. – Здесь глухих вроде бы нет.
– Извините, товарищ капитан первого ранга.
Черепко перевёл дыхание.
– Сдаётся мне, неспроста всё это… Светикова надо немедленно найти. Дежурный, сию минуту пошлите к нему домой посыльного. А ко мне вызовите капитан-лейтенанта Давыдова. Утренний доклад отменяется. Все свободны.
Старшего лейтенанта Светикова искали весь день, но безрезультатно. В офицерском общежитии его не было, в док на лодку он не прибыл, в казарме на бербазе тоже не появлялся. Не было его и в других возможных местах.
А между тем тихо падавший с утра снег превратился в сильную непроглядную метель. Разогнавшийся на морских просторах ветер гнал в бухту большими белесыми островами шугу, постепенно забивая ею устье реки. И было ясно, что как только стихнет этот уже по-зимнему лютый норд-ост, мороз цепко схватит пригнанную с моря шугу, в одну ночь сделает её монолитно прочной до самой весны. Все плавсредства встанут на прикол. Останется работа только ледокольщикам. В эти дни бухта уже опустела, притихла, на долгую зиму прижав к своим причалам большие корабли и маленькие судёнышки.
Стучал двигателем да погромыхивал якорь-цепью только водолазный бот – незаменимый долгожитель Военно-морского флота по прозвищу «фламинго». В это время у водолазов всегда напряжёнка. То при тёплом солнышке попыхивают папиросами, до за несколько дней до ледостава почти круглые сутки доделывают на дне недоделанную необходимейшую работу.
И кто бы мог подумать, что старший лейтенант Светиков, минёр с «эски», которого все разыскивают где только можно, сейчас находится именно там, на отвалившем уже от пирса водолазном «фламинго». Светиков пришёл к своему корешу-соседу по офицерскому общежитию командиру водолазного бота мичману Чайкину, лучшему водолазу базы и, отведя его в рубку, стал что-то объяснять. На корме катера, где расположились водолазы-матросы, были слышны только последние фразы их разговора.
– Вы сегодня в устье работаете… Слушай, Коля, пройди в верх по над правым берегом, посмотри, а… Я тебя очень прошу.
– Слушай, сосед, у меня работы очень много, а времени очень мало. Не успею я…
– В том-то и дело, что времени очень мало – ни сегодня-завтра на реке встанет лёд… Коля, я тебя умоляю! За мной долг на всю оставшуюся жизнь.
– Ну, ладно… Посмотрю…