Десять суток С-137 находилась без движения. На корабле в это время всё шло своим чередом: проводились занятия по специальности, политические информации, неслись вахты в отсеках и на мостике по расписанию как при стоянке подводной лодки на якоре… Несколько неудобно было передвигаться по лодке, потому что сохранялся дифферент на корму. Коку трудно было приспособиться – с плиты всё сваливалось. Но к этому быстро привыкли.

Электроэнергией обеспечивали себя сами. Запаса горючего только для дизель-генератора хватило бы надолго. А с продуктами и пресной водой дело обстояло хуже. Если собрать все крупы и макароны, где-то ещё месяц продержаться можно. А обстановка была такой, что никто на лодке и предположить не мог, сколько им ещё оставаться в отсеках у чужого берега. Поэтому решили экономить продукты, а особенно воду: горячее первое кок готовил теперь только один раз в сутки, от вечернего чая пришлось отказаться, резко ограничили подачу воды на умывание и запретили душ.

В обычное расписание действий экипажа внесли только одну особенность. Теперь рядом с вахтенным сигнальщиком на мостике выставлялся и вахтенный часовой, вооружённый автоматом Калашникова. Перед заступлением на этот пост каждый подводник инструктировался особо: в любой момент быть готовым к отражению нападения на подводную лодку с применением оружия… Никто не знал, как поведут себя шведские морские пехотинцы. С устрашающей боевой раскраской на лицах, вооружённые снайперскими винтовками с оптическими прицелами, они постоянно находились на ближнем берегу, буквально в нескольких десятках метров от лодки.

В отсеках никто не чувствовал себя пленным. Кроме, пожалуй, нескольких человек. Не всем хватало железной подводницкой закалки характеров. Андерсон появлялся почти каждый день. Привозил свежие шведские газеты. Его переводчик со шведского на русский не раз зачитывал одну и ту же фразу: командир советской подводной лодки категорически отказывается перейти на шведский корабль для допроса, что мешает разрешению инцидента.

Да, коммандоркэптен не раз предлагал Пущину встретиться с представителями его командования. Допросом он это не называл. Просто, мол, встреча для выяснения обстоятельств захода в территориальные воды Королевства Швеции. Но – непременно на борту шведского корабля. При этом не указывалось, какого именно. То ли на катере Андерсона, то ли на каком-то боевом корабле, куда шведы должны доставить командира советской субмарины.

Пущин категорически отказывался. Почему? Об этом он не говорил не с замполитом, ни с другими офицерами. Но Беседин чувствовал, что командир боится покидать лодку и не хочет брать на себя ответственность за такие контакты. Действия экипажа уже координировались командованием Балтийского флота и Москвой. А оттуда по этому поводу пока не поступало никаких указаний. Свою роль тут сыграло и сообщение Андерсона о том, что главный прокурор Швеции возбудил уголовное дело против командира советской подводной лодки С-137 капитана 3 ранга Анатолия Пущина.

Пущин теперь вообще редко поднимался на мостик, большую часть времени проводил в своей каюте. Почти все переговоры с Андерсоном вёл Беседин, иногда вместе с Малевичем. Беседина чаще других фотографировали журналисты с круживших вокруг лодки катеров. Тогда в шведских газетах и замелькали сообщения о том, будто «капитан 3 ранга Пущин отстранён от командования подводной лодкой С-137, а в командование вступил комиссар капитан-лейтенант Василий Беседин». Хотя ничего подобного, конечно, не было. Анатолий Пущин стоически продолжал нести свой тяжкий крест.

Ажиотаж вокруг С-137 в местной прессе достиг своего апогея где-то на третий или на четвёртый день. При этом никто из авторов публикаций даже мысли не допускал о возможности ошибки экипажа. Вся информация шла в одни ворота: русские пойманы с поличным. Именно тогда Андерсон, поднявшись на мостик и ни на кого не глядя, объявил:

– Не только моё командование, но теперь уже и весь шведский народ считает вас шпионами…

Военный человек, мог бы и точнее сказать: не «шпионами», а «разведчиками». Но коммандоркэптен сказал честно – так как об этом теперь говорят все в его стране. Беседин никому бы не пожелал услышать такие слова в свой адрес. Сейчас, как и другие на мостике, он молчал. Что можно возразить коммандоркэптену, кроме того, что тот уже знал. Он видел свёрнутую рамку антенны пеленгатора, убедился в отсутствии других более совершенных навигационных приборов и космических систем и как морской офицер всё понимал так, как оно есть на самом деле… Беседину оставалось только спросить:

– А считаешь лично ты?

В шведском языке нет обращения на «вы» и все подводники к этому быстро привыкли.

– Я вижу, лодка действительно в аварийном состоянии… Тем не менее, мне очень трудно представить, чтобы без подробных карт, без специальной предварительной подготовки можно зайти сюда.

Так Карл Андерсон окончательно припечатал международное клеймо, которое впоследствии так и не удалось смыть.

Однажды катер коммандоркэптена подошёл к борту подводной лодки поздним вечером. Василий Беседин встречал его в столь неурочный час с ожиданием каких-то новых решений шведского командования. Однако услышал всё тоже: вопрос снятия вас с мели не решится до тех пор, пока не решится вопрос о переговорах с командиром. Беседин по-человечески пожалел Андерсона:

– И зачем из-за этого тебя гоняют по ночам?

В голосе всегда холодно державшегося шведа впервые послышались тёплые нотки:

– Да, конечно, с этим можно было подождать до завтра. К тому же у моей дочери сегодня день рождения…

Беседин, попросил его подождать и нырнул в рубочный люк. Буквально через три минуты он вручил Андерсону несколько своих походных шоколадок «Алёнка» и нагрудный знак «Отличник ВМФ».

– Это твоей дочери от советских военных моряков с нашими поздравлениями. Как у нас говорят, чем богаты, тем и рады.

Коммандоркэптен не мог скрыть своего искреннего удивления. Видимо Бесединский жест явился для него полной неожиданностью. После этого случая он уже не был с комиссаром советской субмарины столь сух и официален, как прежде. В их общении стала зарождаться доверительность. Желая сделать Беседину приятное, Карл каждое утро, когда поднимался на мостик подводной лодки, обязательно смотрелся в рынду и говорил встречающему его Василию: «Как в зеркале, можно увидеть, хорошо ли я сегодня выбрит… У вас корабль в отличном состоянии». Опытный морячина, он, конечно, знал, что любому моряку, а военному в особенности, слова о чистоте его корабля звучат лучшей похвалой.

И вот наступил самый трудный для командования С-137 день. От своего руководства, наконец, получили радио: капитану 3 ранга Пущину разрешается встреча с представителями шведской стороны в сопровождении одного из своих офицеров. На коротком совещании у себя решили, что этим офицером должен быть капитан-лейтенант Беседин. Сам факт такой встречи означал, как было обещано шведами, снятие подводной лодки с мели при помощи шведских кораблей.

На следующий день Андерсон примчался ни свет, ни заря. Командир и замполит взяли штурманскую карту, вахтенный журнал и перешли на катер коммандоркэптена. Утро выдалось ветреным, и когда Пущин прыгал на борт катера, у него сдуло в море фуражку. Андерсон сразу бросился её ловить. А Беседин отреагировал по-своему. «Это – плохое предзнаменование», – подумал он и весь внутренне подобрался. Будто к новому прыжку. Прыжку в неизвестность.

На берегу их встретил отряд охраны. Видно было, что это отборные гвардейцы, шведский «спецназ». Все ребята под два метра. На лицах, как у индейцев в ковбойских фильмах, чёрной краской намалёван боевой раскрас. Видимо, для устрашения. Настороженный, враждебный взгляд.

На всём пути к вертолётной площадке они сопровождали советских офицеров весьма своеобразно: одни шли позади с М-16 наперевес, стволом в спину подводникам, другие – впереди пятились лицом к лицу с ними. Те, что пятились, держали стволы своих винтовок почти у самых глаз Пущина и Беседина.

Это было ужасно неприятно. Беседин даже подумал, что стоит ему оступиться, он наткнётся лицом на ствол. В конце концов, Василий заявил Андерсону: «Зачем такой конвой? Ведь нам ещё никто не объявлял, что мы арестованы…». Коммандоркэптен только плечами пожал. Таков, мол, порядок.

На вертолёте перелетели в Карлскруна. Странные эти шведы, подумал Беседин, убеждены, что советские подводники пришли с разведывательными целями, а сами катают их на вертолёте над своей самой секретной военно-морской базой. Сверху отчётливо были видны военные объекты, которые для профессиональных разведчиков могли представлять безусловный интерес.

Приземлились снова у берега моря и направились к пришвартованному у ближайшего пирса военному катеру, который по размерам был значительно больше, чем катер Андерсона. У трапа их встретил командир катера и предложил… сдать оружие. Убедившись, что у советских офицеров оружия нет, он проявил «великодушие»:

– На борту своего катера я гарантирую вам полную безопасность и возможность находиться без наручников.

Что, ещё и наручники наденут? Чёрт, как же противно чувствовать себя преступником, ни в чём и никогда не имея злого умысла.

Катер был чистенький, ухоженный. По всему видно, морская культура здесь на высоте. Беседин всё пытался заглянуть в глаза встречавшимся матросам. Нет, они не были такими враждебными, как у размалёванных «спецназовцев». Он отметил в них удивление и любопытство.

В каюте подводников ждал представитель советского посольства. Он задал только один дежурный вопрос, нет ли в экипаже больных, после чего Пущину сразу предложили перейти в другую каюту. С ним ушёл и посольский представитель. Беседин остался один. Началось томительное ожидание. И продолжалось оно ни много ни мало, а целых четыре часа.

Наконец, распахивается дверь. Переводчик требует штурманскую карту и вахтенный журнал, которые всё это время находились у Беседина. Василий решительно заявляет, что без разрешения командира подводной лодки он документы из рук не выпустит. Тогда привели Пущина. Вид у него был… Красное лицо, воспалённые, словно от долгой бессонницы глаза. Чувствуется, что все эти четыре часа он провёл в диком напряжении. Пущин не проронил ни слова, только кивком головы дал понять, что документы можно отдать.

Шведы с командиром снова ушли. Сколько ещё ждать окончания допроса, Беседин, конечно, даже предположить не мог. Поэтому решил посмотреть катер. Только открыл дверь, сразу наткнулся на вооружённого матроса. Они встретились взглядом. В этот момент никто из них двоих не знал, как поступить дальше. После недолгой заминки матрос вызвал офицера. Василий кое-как по-английски объяснил, что хотел бы осмотреть катер. Офицер ничего не ответил, но сразу пригласил командира катера и переводчика.

Командир катера твёрдо заявил:

– Такой возможности у тебя не будет. Возвращайся в каюту.

– Ну, а хотя бы в гальюн можно? «ВК»?

– «ВК» можно.

– Сколько вы ещё собираетесь держать нас здесь? К ужину мы должны быть на подводной лодке.

Командир катера больше не захотел продолжать разговор. Ничего не ответив, он просто повернулся и ушёл. «Хам!» – про себя сказал Василий. Но потом, остывая, подумал: «Хотя… Если бы он всплыл в наших водах, я бы с ним тоже любезничать не стал».

А в это время на подводной лодке события развивались своим чередом. Шведы остались верны обещанному. По рассказу старшего помощника Виктора Ковалева, который оставался на лодке за командира, ближе к полудню подошли два буксира. С одного из них на мостик С-137 перебрался офицер, чтобы координировать действия по снятию подводной лодки с мели. Он немного знал русский язык, и в этой ситуации можно было обойтись без переводчика.

Дул очень сильный ветер. В такую погоду подобная операция была весьма трудной и небезопасной. Однако шведы действовали довольно сноровисто и профессионально. С буксиров на нос и корму лодки завели прочные буксирные концы и аккуратно, без обычных в таких случаях рывков стащили лодку на чистую воду. Впервые за долгое время подводники такие привычные ощущения – как под ногами закачалась палуба. И облегчённо вздохнули. Теперь снова в своей стихии.

Старпом хотел искренне отблагодарить шведского офицера. Спустившись в свою каюту, он налил в алюминиевую кружку сто грамм спирта и захватил ещё бутылку с водой. Видно было, что на пронзительном холодном ветру швед сильно замёрз, но к предложению Ковалева отнёсся очень настороженно.

– Это… Что? – спрашивает, делая паузу между словами.

– Шило, – не моргнув глазом, отвечает старпом.

Швед смотрит на переводчика, ожидая ответа на свой вопрос. А тот на какое-то время замешкался, но потом перевёл по словарю буквально: «Шило».

Шведский офицер в полном недоумении: как это всё понимать?.. Наконец, до Ковалева дошло. Откуда дремучему шведу знать наш замечательный и по-своему пронзительно остроумный военно-морской жаргон? На этом жаргоне все советские моряки называют технический спирт «шилом» потому, что с ним можно пролезть куда угодно и решить все свои проблемы. Капитан-лейтенант быстро пояснил:

– Жидкость в кружке – «дас ист шнапс»… Шнапс!.. Шнапс!!!

Этим заверениям швед доверился. Но всё равно заглянул в подводницкую кружку, только потом сделал из неё глоток… И его глаза сразу стали круглыми как монеты, лицо побледнело и безобразно сморщилось, он задыхался и махал обеими руками. Всё это происходило на крыле мостика буксира-спасателя, куда кружку со спиртом и бутылку с водой своему командиру заботливо передали шведские матросы. Но сейчас никто не знал, как ему помочь. В итоге все ждали, чем это всё закончится…

В себя шведский коллега пришёл, только когда выпил из принесённой старпомом бутылки всю воду. Он ещё раз взмахнул рукой, на этот раз прощально и сразу скрылся в двери мостика своего буксира.

Покрякивающий всё это время рядом со старпомом «Рыжий» с нарочитой обидой в голосе заявил:

– Товарищ капитан-лейтенант, я тоже на ветру работал… Продрог…

Ковалев не стал возражать. Тем более знал, что боцман сейчас покажет класс. «Рыжий» несколькими глотками опрокинул в свою лохматую бороду неполную кружку спирта и тыльной стороной ладони вытер губы. Поражённый увиденным, швед смотрел то на боцмана, то на опустошённую алюминиевую кружку, то на такую же пустую бутылку из-под воды, которую он всё ещё держал в своей руке. И не мог произнести ни слова. А рыжая борода расползлась в добрейшей улыбке.

Так завершилась операция по снятию С-137 с мели.

…Наконец, в каюту вошёл Карл Андерсон и, теперь снова перейдя на официальный тон, сообщил: «Комиссия, которая ведёт расследование, хотела бы послушать и капитан-лейтенанта Беседина, как вахтенного офицера, стоявшего на мостике в момент посадки на мель».

Что делать? Ведь по предварительным условиям, кстати, согласованным с командованием, Беседин не обязан был отвечать на вопросы комиссии, он находился здесь просто как сопровождающий офицер. Понятно, Василий и не готовился к возможному допросу. Решение, как поступить в этой ситуации, теперь зависело только от него самого.

Можно, конечно, сразу отказаться, сославшись на отсутствие разрешения своего командования давать показания. И никто не вправе предъявить ему никакие претензии. Однако Беседин колебался. Он думал о том, что его пусть даже обоснованный отказ всё-таки сыграет в пользу шведской версии появления здесь С-137. Тем более, он будет излагать не какую-то залегендированную историю последних миль плавания, а истинную. Тем самым поможет в принятии объяснений своему командиру, ведь их данные расходиться не могут. И Беседин согласился.

В кают-компании, куда его пригласили, кроме Андерсона, были ещё пять представителей шведской стороны и два – советской. Один – из советского посольства, а кто второй, Беседин не знал.

Допрос длился около двух часов. Шведы задавали вопросы, связанные не только с обстоятельствами посадки на мель, но и с задачами боевой службы С-137. Вот тут Беседин сразу включал «Стоп». На эти вопросы он точно отвечать не должен. Ему приходилось контролировать буквально каждое своё слово, чтобы не сболтнуть чего лишнего.

Ситуация препаршивая. Ведь не только где-то за рубежом, но и у себя в Союзе нельзя было упоминать даже о самом факте нахождения С-137 на боевой службе. Просто, подводная лодка выполняла задачи в длительном плавании… Для прессы и общественности этим исчерпывалась вся информация о самом характере задач длительного плавания.

Допрос закончился, когда в иллюминаторах было уже темно. В неофициальной обстановке Андерсон сказал Беседину:

– Василий, отвечая на все вопросы комиссии, по сути, не ответил не на один. Потому что в твоих ответах не содержалось ничего конкретного.

Позже на борту С-137 один из членов этой комиссии скажет капитану 1 ранга Малевичу: «Ваш заместитель командира отвечал так, будто он окончил дипломатическую академию…».

Когда вышли на палубу катера, сильный ветер ударил в лицо. Василию стало жаль журналистов, которые всё это время поджидали их на берегу, на промозглом осеннем холоде. Чтобы не сорвало фуражку, он опустил под подбородок её ремешок. А Пущин свою натянул поглубже и всё время, стараясь отвернуться от ветра, придерживал её рукой.

На следующий день в газетных подписях к снимкам говорилось о том, что командир советской субмарины-шпиона скрывает своё лицо.