В Кронштадте стояла небывало холодная зима. За окнами казармы метель и мороз за двадцать. В Финском заливе двухметровые сугробы.

Отдавая «священный долг», в числе еще полутора тысяч молодых курсантов, я четвертый месяц обучался в отряде подводного плавания – в/ч 09990, именуемом на местном жаргоне «Тридевятым царством».

Из нас готовили рулевых сигнальщиков, торпедистов, химиков и коков, для дизельных подводных лодок.

Три месяца пролетели как один день.

Подъем в шесть, пятикилометровый кросс с зарядкой, обливание холодной водой, завтрак. Потом занятия с перерывами на обед и ужин до 20.00, чистка снега на плаце, вечерняя прогулка и отбой. И так каждый день. До упора.

Сначала мы думали, что помрем, как двое в самом начале, но затем привыкли.

Неожиданно появилось личное время, мы стали все успевать и даже удивились.

В один из субботних вечеров рота отправилась в кино, а я остался, имея намерение написать письмо домой. Закончив и опустив его в почтовый ящик, решил немного размяться.

Помимо четырех кубриков, в которых мы обитали, а также иных служебных помещений, в роте имелся небольшой зал для занятий спортом.

В нем были шведская стенка, перекладина, брусья, штанга и гири.

Проваливаясь после отбоя в сон, мы нередко слышали, как там занимались старшины. Были они рослыми на подбор, крепкими и мускулистыми.

Зайдя в зал, я обнаружил там инструктора нашей смены Захарова, который усиленно занимался штангой.

Вес у нее был изрядный и работал старшина профессионально.

Я хотел было ретироваться, но заметив меня, Захаров приказал остаться.

– Интересуешься? – кивнул на штангу.

– Да нет, я больше гирями, товарищ старшина. Они пластичней.

– Тогда давай потягай их немного, – благодушно пророкотал Захаров, растирая грудь махровым полотенцем. Накачан он был великолепно. Мышцы шарами перекатывались под кожей. На левом предплечье татуировка – подводная лодка в «розе ветров». И надпись «ДКБФ 1969–1972». Годы службы.

– Давай, давай, не стесняйся, – бросил он мне. – Гимнастика дело хорошее.

Стащив рубаху с тельником, я подошел к гирям. Они были для меня привычными.

До службы, обучаясь в горном техникуме, а затем, работая в шахте, я активно занимался гиревым спортом и гимнастикой в спорткомплексе внутренних войск МВД, расположенном рядом с домом родителей.

А еще имел разряд по лыжам, увлекался стрельбой и плаванием. Размявшись, выполнил традиционные упражнения с пудовой, а затем и двухпудовой гирями. Выжав «двойник» по десятку раз каждой рукою, перешел к одинарной. Побросал ее с вращением вперед и назад, после чего бухнул на помост.

За спиной послышались возгласы одобрения, и я обернулся. Рядом с Захаровым стояли замкомвзводы – Сомряков с Лайконеном, и с интересом на меня пялились

– Как ты ее вертишь, не понял? – вопросил прибалт. – Будто в цирке.

– Много будешь знать, мичманом станешь! – рассмеялся Захаров.

– Чем еще порадуешь, шахтер? – обратился ко мне. – Давай, показывай.

Я подошел к параллельным брусьям и намелил руки. Из свободного виса, за несколько махов вышел в стойку на предплечьях, а затем и руках. Зафиксировав ее, выполнил свой коронный соскок набок.

– Недурно, – переглянулись Сомряков с Лайконеном. – Впечатляет.

– А то, – пробасил Захаров, – у меня в смене[95] даже кмс[96] по боксу есть, не то, что у вас. Половина отморозков.

Между сменами существовало негласное соревнование за лидерство, что всячески поддерживалось старшинами, офицерами и самим командиром.

– Айда, помоемся, – предложил мне Захаров. – А вы, братва подумайте над своей физподготовкой, – иронично взглянул на коллег. – Стыдно, в роте курсанты здоровее.

Когда мы поплескались в умывальнике, инструктор пригласил меня в комнату старшин. Там сидел дежурный по роте, старший матрос Бахтин и что-то напевая, чертил схему.

Это был удивительно трудолюбивый и увлеченный всем, что касалось минного оружия, инструктор. Бахтин постоянно возился с минами и торпедами в учебных кабинетах, совершенствовал действующую систему торпедных аппаратов, имевшихся на цикле, самозабвенно проводил с курсантами практические занятия по стрельбе из них сжатым воздухом.

В то же время он хронически ненавидел все, что было связано с изучением уставов и строевыми занятиями. Старший матрос – был заменой Захарову. Тот весной увольнялся в запас, закончив срок службы.

– Все «малюешь», Витя? – обратился Захаров к Бахтину.

Тот молча кивнул взъерошенной головой, продолжая орудовать рейсфедером. На столе лежала схема установке реактивных мин, выполненная на нескольких листах плотного ватмана цветной тушью.

– Передохни, и организуй чаю покрепче, – с интересом разглядывая чертеж, хлопнул его по спине инструктор.

Через несколько минут мы втроем пили дегтярного цвета чай с баранками, и Захаров расспрашивал меня о себе. Я рассказывал. При этом выяснилось, что он в прошлом тоже горняк и родом из Сибири.

– А фортели на брусьях и с гирями, ты выделывал знатно, жаль, тебя Бахтин не было, – изрек старшина, прихлебывая из блюдца и отдуваясь.

– Еще что – нибудь, такое же умеешь?

– Могу зажатым в ладони гвоздем пробить «сороковку»[97], – сказал я.

– Не трави, – усмехнулся Захаров. – Такого не бывает

– А торпеду хреном перебить не можешь? – съехидничал Бахтин.

– Не, торпеду не могу, только доску.

– Так, найди ему доску и гвоздь, – приказал инструктор к старшему матросу.

– Щас, – поднялся с банки[98] тот и вышел из каюты.

Захаров пытливо взглянул на меня, но я был спокоен.

Дело в том, что этот трюк я знал давно и в совершенстве. Научил ему меня отец, за год до призыва.

Потом за дверью послышался шорох и сопенье. Вошел Бахтин, а за ним баталер Ясинский, несущий тонкую, около дюйма, трехметровую рейку.

– Вот дерево, – кивнул на баталера старший матрос, – а это крепеж, – достал из кармана пару гвоздей среднего размера.

– Пойдет? – вопросил Захаров.

– Нет, товарищ старшина, рейка тонкая, а гвоздь нужен большой, «стопятидесятка».

– Может тебе, салага, притащить шпалу и костыль! – наклонился ко мне Бахтин.

– Ничего не понимающий Ясинский стоял с открытым ртом, тупо переводя взгляд с инструктора на меня, а потом на Бахтина. Наверное, думал, что у нас плохо с головою.

– Ясинский! – рявкнул Захаров.

– Я, товарищ старшина!

– Забирай Ковалева и найди что приказано. Время – пошло. Выполняйте!

Вместе с перепуганным баталером отнесли рейку в каптерку. Там как раз шел ремонт стеллажей и было полно разных брусьев, досок и фанеры.

Я выбрал обрезок сосновой доски нужной толщины и несколько подходящих гвоздей. Все это время Ясинский с сожалением смотрел на меня, затем достал из какого-то рундука кусок копченой колбасы и сунул мне в руку.

– Подрубай, земеля, полегчает.

Есть очень хотелось, но недосуг. Определив колбасу в карман, мы взяли гвозди, доску и потопали в старшинскую. Кроме Захарова с Бахтина там уже были Сомряков и Лайконен.

– Свободен, – бросил кто-то из них, и Ясинский испарился.

– Ну, давай, шахтер, показывай, публика ждет зрелищ, – прогудел Захаров.

– Спорим, не пробьет? – нарушил тишину Сомряков, внимательно осмотрев доску.

– Мои новые клеша против твоих часов, – указал на волосатую руку инструктора. Захаров вопрошающе взглянул на меня, я кивнул головою.

– Принимается, – сунул он руку замкомзводу, и Лайконен разбил их сцепленные ладони.

Опустив обрезок доски на массивную банку[99], я извлек из кармана носовой платок и, сложив его в несколько слоев, угнездил на шляпку гвоздя, которую плотно зажал в кулак левой.

Затем примерился и с приседом нанес удар.

– Тр-рах! – Гвоздь пробил доску вместе с сиденьм, выйдя из него на пару сантиметров.

Взглянул на старшин. Сначала они оторопело молчали, а потом окружили банку с прибитой к ней доской и обменялись репликами.

– Ну, ты, бля, даешь! – хлопнул меня по плечу Бахтин, – давай ко мне в лаборанты.

– Ага, давай, будете вместе к минам доски прибивать, – рассмеялся Лайконен.

Сомряков с Захаровым молча осматривали банку.

– Да-а, а клеша-то твои, тю-тю, – ухмыльнулся инструктор, расшатывая гвоздь, и с натугой вытаскивал его из доски.

– Давай еще раз, – покосился на меня замкомвзвода. – Это какой-то фокус.

Я повторил, с той лишь разницей, что на этот раз гвоздь пробил только доску. За дверью раздался шум и топот многочисленных ног. Это из клуба вернулись курсанты в сопровождении старшин, ходившие смотреть фильм.

– Рота, приготовиться к построению на вечернюю поверку! – послышался вопль дневального.

– Ого, да уже без четверти одиннадцать, – взглянул на наручные часы Бахтин.

– Давай, Ковалев, на построение, – подмигнул мне довольный Захаров.

Я быстро покинул старшинскую. Представление закончилось.

С того вечера старшины прониклись ко мне чем-то вроде уважения, а спустя неделю взяли с собой после отбоя в роту коков, где под «гвоздевой» трюк, на пари выиграли у местных командиров ящик сгущенки и несколько бутылок портвейна «Три семерки».

Теперь доску я не пробью. Старый стал, ленивый…