За окнами весело чирикают воробьи, солнечные лучи золотят тяжелые шторы, сидящий напротив меня за полированным столом, хозяин кабинета удовлетворенно хмыкает, закрывает последнюю папку и кладет ее на стопку таких же, с грифом «секретно».

– Ну что же, – откидывается он в кресле, – рабочие дела в порядке, будем трудиться с новым пополнением.

Трое суток назад я сопроводил в Северодвинск один из ракетных крейсеров нашей дивизии для постановки в завод и замены на нем активной зоны реактора, передал на связь работникам отдела контрразведки имеющуюся там агентуру, и теперь убываю к себе, на Кольский полуостров.

А еще встретил в отделе своего однокашника по Высшей школе, старшего лейтенанта Володю Шарика, чему оба мы несказанно обрадовались.

Жил я все это время у него, по вечерам, после службы мы активно общались, вспоминая друзей и совместную учебу.

Когда планируете возвращаться? – извлекает из черной коробки «Герцеговину флор» капитан 1 ранга и, подвинув ее мне, чиркает зажигалкой.

– Спасибо, – беру вторую, – я уже собрался, осталось взять билеты на самолет.

– За это можете не беспокоиться, мы вас отправим – значительно изрекает начальник, и давит кнопку установленного на столе селектора[57].

Вслед за этим в кабинете возникает дежурный, с болтающейся у бедра кобурой и, кряхтя, вносит что-то плоское, упакованное в бумагу.

– Разверните, – выпускает вверх струйку дыма хозяин кабинета, капитан-лейтенант ставит предмет на один из стоящих у окон стульев и освобождает от упаковки.

На нас, сияя золотом маршальского мундира и обилием всяческих наград, величаво взирает Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

– Ну как? – скрипнув креслом, вопрошает главный контрразведчик Северодвинска.

– Впечатляет, – делаю я партийное лицо, – никогда не видел товарища Брежнева в таком мундире.

– Это подарок Василию Ефимовичу от меня, такие есть только у Председателя, Министра обороны и Главкома.

Контр-адмирал Василий Ефимович Худяков мой начальник, они вместе служили на Новой Земле, и капитан 1 ранга желает сделать бывшему шефу приятное.

Пока я проникаюсь важностью сказанного, дежурный возвращает все в исходное, и, испросив разрешения, утаскивает генсека из кабинета.

– Далее следует официальное прощание, после которого, прихватив оставленный в комнате дежурного кейс, я выхожу на улицу.

Там, напротив отдела, уже стоит отдельский УАЗ, у которого Шарик руководит погрузкой ценного сувенира.

– Осторожней, твою мать! – орет он на матроса-водителя, который запихивает доску на заднее сиденье. – Не дрова грузишь!

Потом Володя сообщает, что ему приказано меня сопроводить, мы усаживаемся в кабину, и автомобиль выруливает в город.

– А чего он такой тяжелый? – постучав пальцем по глянцевой бумаге, интересуюсь я у Шарика.

– Основа из дуба, а сам Ильич набран из шпона ценных пород деревьев, – оборачивается ко мне приятель. – Размер 120 на 60. Штучная работа.

Точно штучная, – бурчу я, не испытывая особого восторга. Транспортировать шедевр будет непросто.

Спустя час мы въезжаем на территорию расположенного неподалеку от Архангельска аэропорта с поэтическим названием Талаги и, оставив ценный груз под охраной водителя, следуем в здание аэровокзала.

Там обычная в таких местах обстановка. Скучающие в креслах и глазеющие по сторонам пассажиры, светящиеся табло рейсов отправления, возникающий из неоткуда голос дикторши, объявляющей очередную посадку.

Миновав несколько касс, мы заходим в одно из служебных помещений, где дежурит смежник из территориального управления, и они с Володей дружески пожимают друг другу руки.

– Вот, Толян, надо отправить нашего опера на Мурманск, – кивает на меня Шарик. – По служебному.

– Да хоть на Луну, – смеется тот и, пригласив нас сесть, снимает трубку телефона.

Через минуту в кабинете появляется симпатичная девушка в синей униформе, ей дается ценное указание, и, приняв от меня командировочное предписание и деньги, стучит каблучками к выходу.

– Как на плакате «Летайте самолетами аэрофлота», – провожаем ее взглядами мы с Шариком.

– А то, – ухмыляется Толян. – Фирма веников не вяжет.

Пока оформляется билет, мы обсуждаем прошедший накануне матч между «Спартаком» и «Динамо», (наши выиграли) а когда он доставляется и девушка уходит, Володя извлекает из бокового кармана тужурки плоскую фляжку коньяка и водружает ее на стол.

– Выпьем на посошок, – сколупывает пробку, – капитан, давай мензурки.

– Богато живете, – облизывается Толян, после чего появляются три стакана и шоколадка.

– Ну, хорошего полета! – провозглашает тост Шарик, и мы сдвигаем посудины.

Спустя час объявляют регистрацию на Мурманск, мы прощаемся с коллегой и выходим в оживший зал.

Затем, прихватив из машины сувенир и мой кейс, следуем к нужной стойке.

Регистрация занимает минут десять и, выдав мне посадочный талон, аэрофлотская девушка предлагает мне сдать зажатую подмышкой ношу в багаж. Она не вписывается в габариты ручной клади.

– Нельзя, – заговорщицки наклоняется к ней Володя, – там государственный груз, и незаметно демонстрирует удостоверение.

– Ясно, – хлопают пушистые ресницы и вопрос исчерпан.

– Ну, брат, давай, – тепло приобнимает меня Володя, когда начинается посадка. – Предавай привет нашим.

Затем, ведомые сопровождающей, пассажиры следуют к противоположному выходу, за которым виднеются самолеты, а я, покрепче прижав ношу к боку, пристраиваюсь сзади.

На входе в салон бортпроводница сообщает, что садиться можно на любые места, улетающих немного, после чего я располагаюсь в хвостовой части у иллюминатора и, откинув подлокотник кресла, водружаю маршала рядом.

Спустя некоторое время по проходу следует один из пилотов и останавливается у моего кресла.

– Ты бы сдал эту хрень в камеру ручной клади, командир, – кивает на моего «соседа».

– Это не хрень, – обижаюсь я, – а маршал.

– В смысле? – не понимает летчик.

– В смысле маршал Советского Союза Леонид Ильич Брежнев.

– Так он что, еще и маршал? – удивляется летчик и косится на доску.

– Ну да, – отвечаю я и ласково поглаживаю доску.

– Тогда пристегни, а то свалится, – советует пилот и следует дальше.

Выполняя рекомендации, я укорачиваю ремень и опоясываю им шедевр, а чуть позже ревут турбины, и мы взлетаем.

Мурманск встречает дождем со снегом, ветром и низкой облачностью.

– М-да, – спустившись с трапа, нахлобучиваю я поглубже фуражку и, паруся зажатым под мышкой портретом, топаю вслед за прилетевшими к зданию аэропорта.

Оттуда в город как раз отходит автобус, в который я втискиваюсь одним из последних, и спустя час он скрипит тормозами у железнодорожного вокзала.

Там нанимаю такси до Североморска и уже в вечерних сумерках попадаю на последнюю, следующую в Гаджиево, «Комету».

Когда тоскливо взвыв ревуном она швартуется к обледенелому причалу, кругом стоит ночь, сквозь которую в заливе тускло мигают стояночными огнями черные туши ракетоносцев.

– Ну, вот и приехали, – обращаюсь я к спрятанному под упаковкой Леониду Ильичу, после чего, прихватив его и кейс, оскальзываясь на трапе, перебираюсь на звонкий металл причала.

За КПП немногочисленные пассажиры быстро исчезают, торопясь попасть в поселок, а я, пристроив ношу у металлической ограды, закуриваю перед последним рывком.

Откуда-то появляется пара собак и дружелюбно повиливает хвостами.

– Привет, – отвечаю я, и они подходят ближе.

Один молча сует мне башку под руку, и я почесываю его за ушами, а второй с интересом обнюхивает доску и поднимает ногу.

– Фу! – говорю я, и пес с достоинством отходит.

Чуть позже, в сопровождении столь почетного эскорта, я направляюсь через режимную зону в Особый отдел флотилии, где сдаю ответственный груз под охрану дежурному.

На следующее утро, ровно в девять, докладываю адмиралу о возвращении из командировки, а в конце сообщаю о доставленном ему презенте.

– В форме маршала говоришь? – откинувшись в кресле, вопрошает он. – Ну что же, давай посмотрим.

Спустя несколько минут, освобожденный от упаковки генсек величаво красуется на одном из стоящих в кабинете стульев, а монолитно стоящий напротив начальник, молча его разглядывает.

Потом Василий Ефимович делает шаг вперед и стучит согнутым пальцем по обводу.

– Дуб, товарищ адмирал, – говорю я, имя в виду материал и шмыгаю носом.

– Похоже на то, – косится он на меня. – Можешь быть свободным. Однако украшением адмиральского кабинета шедевр так и не стал. Видать чем-то не глянулся.