Восемь утра. На корабле подняты военно-морской флаг и гюйс. Идет очередной проворот оружия и механизмов.

Старшина команды Олег Ксенженко восседает за пультом и, уставившись в экран, «прогоняет» автоматическую систему торпедной стрельбы, мы с Саней Порубовым расхаживаем приборы управления на своих аппаратах, на нижней палубе трюмный Леха Губанов, возится в выгородке компрессора.

– Тэ-экс, – звякает перед краснозвездными крышками вертикальный трап, и в люке появляется стриженая голова с коротким чубчиком.

– Ну что, орлы, готовы к боевым подвигам? – ступает на пружинящую пайолу ногой, командир боевой части капитан-лейтенант Мыльников.

– Каким еще таким подвигам? – недовольно гудит Олег и исподлобья на него косится.

После проворота будем драить обтюрирующие кольца и направляющие дорожки в аппаратах, – довольно каркает «бычок»[47] и наслаждается произведенным впечатлениям.

Драить аппараты нам не улыбается и настроение падает.

– А может того, не надо? – вытирая руки ветошью, высовывается со своего борта Саня. – Какого хрена им сделается?

– И это говорит советский мичман? – делает страшные глаза капитан-лейтенант, плюхаясь в свое кресло. – Тихий ужас!

Драить аппараты действительно надо, и мы это знаем. За истекшие полгода лодка не раз выходила на стрельбы, и мы даже умудрились утопить экспериментальную торпеду. Впрочем, не по нашей вине и без вытекающих последствий.

Теперь корабль сдает курсовые задачи[48], на днях ожидается погрузка в отсек боезапаса, и все должно быть в ажуре.

Спустя час, проворот оружия завершается проверкой прочного корпуса на герметичность[49], далее следует команда «начать занятия и работы», после чего мы приступаем к действу.

Для начала из раскрепленных в отсеке ящиков с ЗИПом[50] поочередно извлекаются пневмомашинка, чистящие щетки и воздушный шланг, потом все это собирается и подключается к системе воздуха среднего давления, и Олег проверяет работу агрегата.

Он верещит как резаный поросенок, и «бычок» морщится, словно от зубной боли.

Но ему то что, лезть в аппараты нам с Порубовым, мне в четвертый и шестой, левого борта, а Сане в третий и пятый правого, согласно заведованию.

Олег, как старшина команды, должен руководить, а Сергей Ильич выдавать ценные указания и при необходимости ругаться матом, так заведено на флоте.

Затем я достаю из шхеры[51] старое РБ[52] и напяливаю его поверх нового, Олег давит одну из кнопок на пульте, после чего раздается шипенье гидравлики и открывается крышка третьего аппарата, а Саня приносит свернутый в бухту пеньковый шкерт[53] и вооружает на нем скользящую петлю.

Далее я сую в нее ногу, Олег приседает и заталкивает в красный зев аппарата пневмомашинку со змеящимся за ней шлангом и сует мне в руку выщелкнутый из переборки аварийный фонарь.

– Ну как, готов? – вопрошает из своего кресла Сергей Ильич и выдает краткую инструкцию.

Согласно ей, я должен влезть в трубу и продраить идущие по всей ее длине четыре бронзовых направляющих, а также два обтюрирующих кольца, обеспечивающих выстреливание торпеды сжатым воздухом и при этом не задохнуться.

Если станет хреново, выключай машинку и ори, – в заключение изрекает Сергей Ильич. – Мы тебя быстренько выдернем. Усек?

– Ага, – киваю я и обреченно вздыхаю.

Калибр аппарата 53 сантиметра, длина трубы восемь метров, и доброе напутствие не радует.

В свое время, все мы бывали в торпедном аппарате в легководолазном снаряжении, отрабатывая на учебных циклах выход из затонувшей подводной лодки, и никто восторга не испытывал. Дело тягомотное и не для слабонервных.

– Как говорит наш любимый шеф, куй железо не отходя от кассы – голосом Папанова вещает Саня и вздергивает вверх палец, – тянуть будем сильно, но аккуратно!

– Га-га-га! – довольно ржут все трое, а Олег хлопает меня лапой по плечу – давай, поехали к шефу!

Я становлюсь на карачки перед нижним аппаратом, включаю фонарь, и, пихая перед собой все причандалы, тихо матерясь, влезаю в стальной диаметр.

Там могильный холод, стылая тишина и, где-то далеко, едва слышный гул моря.

Стукаясь башкой в пилотке в верхнюю часть трубы и елозя подошвами тапок по нижней, в желтом свете фонаря я продвигаюсь все дальше, волоча за собой резиновый шланг и привязанный к ноге шкерт, и, через несколько минут оказываюсь у передней крышки. Она сочится каплями конденсата, локти и колени у меня изрядно промокли, но в целом терпимо.

Отдышавшись, осматриваю то, что предстоит чистить, потом врубаю машинку, и в ушах визжит сотня поросенков.

Для начала я обрабатываю бешено вращающейся щеткой перовое обтюрирующее кольцо и, извиваясь червем, перехожу к направляющим. В рожу летит то, что называют патиной[54], на зубах скрипит, в нос шибает, похожий на спиртовой, запах. Трубы прокрашены морским суриком, и щетка изредка по нему черкает.

Обработав все перед собой на длину рук, я вырубаю агрегат, пячусь назад как рак, и все начинается снова.

Минут через десять рев чертовой машинки, мозг непонятным образом превращает в музыку, я явственно слышу «Вечерний звон» Алябьева, радуюсь такому чуду и начинаю подпевать

ору я во все горло, и в башке в унисон звонят колокола. – Ох и здорово!

Но тут какая-то непреодолимая сила тянет меня назад, я пытаюсь упираться, и через минуту в глаза шибает яркий свет отсека.

– Тыче?! – наклоняется надо мной три испуганных морды. – Плохо?

– Хорошо, – блаженно растягиваю я губы. – Зачем вытащили?

– Да он же вроде бухой! – удивляется Саня. – Это ж надо!

– М-да, – морщит лоб Сергей Ильич и нюхает воздух, – не иначе суриком надышался.

Затем мне дают хлебнуть томатного сока из продырявленной в двух местах литровой банки, разрешают передохнуть и происходит консилиум.

Пока обсуждается вопрос, а не натянуть ли на меня ИП-46[55], для исключения контакта с вредной атмосферой, я прихожу в себя, высасываю весь сок и решительно отказываюсь.

– ИП, машинка, шланг, фонарь, – загибаю пальцы. – Запутаюсь, хрен вытащите.

– Точно, – чешет затылок Олег, – жмуров[56] нам не надо. А ты что предлагаешь?

– Чистить дальше, – пожимаю плечами. – С песнями.

– Добро, – подумав, соглашается капитан-лейтенант, и я снова направляюсь к аппарату.

Спустя час, вволю помузицировав, я передаю машинку Порубову, и тот вползает в свой аппарат.

Вскоре оттуда раздается надоевший звук, а чуть позже глухие крики «.. твою мать!» и прочие подобные междометия.

– А чего он не поет? – вопросительно пялится Мыльников на старшину команды.

– У Сани со слухом туго, – сокрушенно вздыхает Олег, – зато как выражается!