Навьюченные вещмешками с притороченными к ним шинелями и оскальзываясь на рифленом металле, мы грузимся в военно – транспортный вертолет и рассаживаемся вдоль бортов по узким лавкам.

Потом аппарель закрывается, слышен свист запускаемых винтов и рев двигателей.

Вертолет трясется и такое ощущение, что он сейчас развалится. Но потом мы чувствуем, как машина отрывается от земли, взлетает, и с облегчением вздыхаем.

Утром мы приехали на поезде из Таллина в Ленинград, а сейчас направляемся с какого-то, расположенного на берегу Финского залива аэродрома, в Архангельск.

Часть экипажа – офицеры с мичманами, уже там, а нас доставляют в качестве груза.

В громадном, тускло освещенном отсеке, довольно мрачно, сильно трясет и вовсю гуляют сквозняки. Однако все это нам особо не мешает, и мы лезем в свои «сидоры». За весь день удалось поесть только на вокзале, да и то, практически на ходу.

На свет извлекаются банки с тушенкой, бычками в томате и пачки галет. Неспешно орудуя складными ножами, мы с аппетитом поглощаем консервы, грызем пресные галеты, и нам становится теплее.

Сейчас бы хорошо перекурить, но перед отлетом один из офицеров – вертолетчиков, здоровенный старлей, предупредил, что каждый, кто закурит в отсеке, будет выброшен за борт.

Такая перспектива никого не устраивает, мы поплотнее нахлобучиваем бескозырки на головы и, подняв воротники бушлатов, начинаем клевать носами. Этому способствуют монотонный гул двигателей, полумрак отсека и ощущение ночного полета.

Просыпаемся от резкого толчка, холода и внезапно наступившей тишины.

– Никак прилетели? – хрипит кто-то с дальней скамейки.

Словно в ответ на его вопрос, возникает механический шум, и задняя аппарель отсека начинает опускаться.

Сначала вверху возникает усыпанное звездами холодное небо, потом белый искрящийся снег и монолитная фигура стоящего перед выходом помощника командира.

– Подъем! На выход! Всем строиться! – орет он, задрав вверх голову и заложив руки за спину.

Ежась от холода и вдыхая морозный воздух, мы спускаемся по откинутой аппарели на заснеженный бетон и с интересом пялимся по сторонам.

Кругом белый снег, высокое небо и оглушительная после вертолета тишина.

– Товарищ капитан-лейтенант, перекурить бы, – тянут сразу несколько голосов.

– Отставить перекур! В колонну по четыре, становись! – выбрасывает он в сторону руку в перчатке.

Через минуту короткий черный строй во главе с помощником, молча направляется в сторону виднеющегося вдали здания аэропорта.

– Ну, чего скрючились как эмбрионы? – косится на нас каплей. – Юркин, а ну-ка, давай песню!

Следующий сбоку строевой старшина Жора Юркин с готовностью кивает, и в строю что-то щелкает

Орет экипажная «Комета», заблаговременная заряженная новыми батарейками.

– Хруп, хруп, хруп, – в унисон скрипит под ботинками снег, и мы прибавляем ходу.

Ровно отмахивающий рукой чуть впереди помощник оборачивается, и благосклонно кивает головой в щегольской мичманке. Он напрочь лишен слуха и ему до лампочки, кто и что поет. Главное, чтоб строй шел четко и молодцевато.

выдает очередной куплет «Комета».

– Хруп, хруп, хруп, – певуче скрипит снег, и кто-то из наших озорно свистит.

У ярко освещенного здания стоят одетые по – зимнему пассажиры и с интересом взирают на необычную процессию.

– Откуда вы такие веселые?! – слышится из толпы чей-то голос.

– С крыши! – следует ответ, и все смеются.

– А – атставить разговоры! Правое плечо вперед! – командует капитан-лейтенант, и мы топаем мимо вокзала к стоящему неподалеку «ЛАЗу».

В автобусе тепло и за рулем дремлет водитель.

Потом следует перекличка, дверь закрывается, и мы уезжаем. К новому месту службы.