– Значит так, – заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, хмуро оглядывает строй курсантов инструктор смены, старшина 1 статьи Захаров.

– С завтрашнего утра выделяется наряд на Чумной форт. Там минно-торпедные склады и требуется наша помощь. Желающие есть?

– Мы переглядываемся, тупо пучим глаза и молчим. В учебном отряде мы уже пятый месяц и отлично усвоили принцип – не лезь в герои, пока не позовут.

– Тэкс, – тяжело ворочает шеей старшина, – в таком случае пойдут, – и называет пять фамилий. В числе прочих и моя, что не особо радует.

Нарядов в школе предостаточно и после занятий мы чистим на плацу снег, выгружаем из вагонов уголь для котельной, или драим матчасть в учебных классах.

После вечерней поверки вся пятерка, в которой помимо меня ленинградцы Саня Николаев и Жека Банников, а также белорус Витька Балута и мой земляк Серега Чмур, дымит сигаретами у обреза в умывальнике.

Мрачного вида громаду форта, что торчит в заливе неподалеку от Кронштадта, мы не раз видели с берега, и попасть туда никто не горит желанием.

– А чего он называется Чумным, а пацаны? – обращаюсь я к ленинградцам.

И бывший студент университета Жека Банников, изгнанный оттуда за пьянство и определенный на флот для перевоспитания, делает краткий ракурс в историю.

– Форт был построен в 1846 году и назван в честь императора Александра I. А потом там разрабатывали сыворотку против бубонной чумы. Слыхали про такую?

– Ага, в школе, – кивает бритой головой Серега Чмур. – Это такая болезнь – раз и в ящик.

– Ну да, – глубоко затягивается сигаретой Женька. – Тогда она опустошила всю Европу. Ну, кронштадские моряки и прозвали форт Чумным.

– А вдруг там и сейчас бациллы, – пучит глаза Балута. – И мы того, в ящик.

– Это вряд ли, – швыряет бычок в обрез Женька. – К тому же, как сказал Захарова, там теперь военные склады.

Утром, после завтрака и развода на занятия, мы остаемся в кубрике и слушаем инструктаж. Его проводит второй инструктор, старший матрос Александров, который поведет нас на форт.

В отличие от спокойного и благодушного Захарова, этот недомерок криклив, придирчив и с придурью

– Слушать меня внимательно! – недовольно брюзжит Александров. – К форту идти по обвехованной тропе, и ни шагу в сторону. Чуть что, там караул стреляет без предупреждения. Ну, а на месте вас проинструктируют еще, чтоб сдуру не взлетели на воздух.

Эти перспективы никого не радуют, и на душе становится тоскливо.

– Надеюсь, все понятно? – заканчивает инструктаж старший матрос, и мы молча киваем.

– Не слышу! – фальцетом орет он.

– Точно так, понятно! – дружно рявкают пять глоток.

Через пять минут, облаченные в черные шапки, и шинели, мы строем выходим из ворот КПП и, в сопровождении семенящего сбоку Александрова, направляемся в сторону белеющего вдали залива. Под тяжелыми яловыми «гадами» звонко хрустит снег, по земле несется белая поземка, холодно.

Вот и нужное нам на берегу место, от которого по ледяной пустыне к форту тянется обозначенная вешками, хорошо протоптанная тропа.

– Правое плечо вперед! – сипло командует старший матрос, мы подворачиваем к ней и осторожно ступаем на лед.

– Интересно, какая тут глубина, – бормочет сипящий позади Балута, – я, между прочим, плавать не умею.

В заливе метет сильнее, мы опускаем уши шапок и, согнувшись, плетемся дальше.

Шинели продувает насквозь, ветер забирается под брезент роб и гады мерзло гремят по наледи.

– Шире шаг, мать вашу! – орет Александров и мы ускоряем движение.

Громада форта неожиданно оказывается рядом, и мы испуганно на нее пялимся.

Место действительно мрачное. Прямо изо льда, на несколько десятков метров вверх вздымается темный монолит стен, с четырьмя рядами орудийных бойниц и башнями, перед ними бетонная, с узкоколейкой и задранной в небо стрелой кранбалки пристань, несколько сторожевых вышек, с маячащими на них часовыми и небольшой щитовой домик, с поднимающимся из трубы дымком.

Как только, оскальзываясь на крутых ступенях, мы вскарабкиваемся на заснеженную пристань, из домика появляется человек в тулупе с болтающейся у бедра кобурой и скрипит валенками к нам.

– Здорово, Александров! – басит он. – Че, привел своих «румынов»?

– Точно так, – вскидывает руку к шапке старший матрос. – Пять рыл, как просили.

Ну-ну, – скептически оглядывает нас тулуп. – А чего они у тебя такие грустные?

Александров молча пожимает плечами и трет перчаткой замерзший нос.

– Ладно, веди – бросает тот и скрипит обратно.

– Вперед, – бросает старший матрос и первым направляется к врезанным в гранит низким воротам форта, с барельефами львиных морд на створках.

У ворот мы останавливаемся, инструктор давит на флажок висящего сбоку корабельного ревуна и где-то внутри трижды хрюкает. Вслед за этим срабатывает автоматический запор, и мы оказываемся внутри.

В окружении мрачных стен, перед нами тесный крепостной двор, с несколькими, куда-то ведущими входами, все та же узкоколейка, пара висящих на кронштейнах с заиндевелыми стеклами прожекторов и клочок серого неба далеко вверху.

– Да, переглядываемся мы, – служба тут не фонтан.

Потом раздается кашель, протяжный скрип двери и во дворе появляется коренастая фигура, в видавшей виде морской фуражке, меховой, поверх кителя безрукавке и тяжелых яловых сапогах.

– Здорово, хлопцы! – подходит человек к нам и сует Александрову руку. – Значится прибыли? Айда за мной.

Через минуту мы гремим ботинками по крутым каменным ступеням, освещенным висящими на кабелях фонарями, и вскоре оказываемся в просторном, с низким потолком каземате.

В центре его длинный сосновый стол, с двумя вытертыми до блеска скамьями и висящей вверху лампой, у боковой стены старый массивный шкаф, а в торце раскаленная докрасна буржуйка, со стоящим на ней чайником, у которой, сидя на разножке, попыхивает трубкой, пожилой усатый мичман.

– Во Петрович, – помощников привел! – обращается к нему наш провожатый. – Давай, принимай.

Тот молча кивает седым ежиком, косится в нашу сторону, и тычет пальцем в одну из скамеек, – садитесь

– Можно, – милостиво разрешает инструктор, мы присаживаемся к столу и стаскиваем с голов шапки.

После этого усатый сообщает, что его зовут Иван Петрович, они с напарником базовые минеры, и мы поступаем в их распоряжение.

– А теперь Ильич, расскажи чего им делать, – бурчит он, и снова окутывается дымом.

– Значится так, – усаживается тот напротив и сдвигает на затылок мичманку. – Щас будем катать боевые торпеды из хранилища на вооружение. Видали такие?

– Не, – отрицательно вертим мы головами. – Только учебные.

– Ну, вот и поглядите, а заодно получите практику. На каждую по три человека. Катать осторожно и без бузы. Вопросы?

– А они того, не шарахнут? – осторожно интересуется Банников.

– Да пока бог миловал, – следует ответ. – А теперь вперед.

Чуть позже, вытянувшись цепочкой вслед за идущими впереди минерами, мы спускаемся по какому-то переходу еще глубже и топаем по деревянному настилу сводчатой сырой галереи. Изредка под ним пищат крысы, а с потолка, время от времени срываются холодные капли.

– Ни хрена себе, – шепчет мне сопящий сзади Степка Чмур. – Это ж мы уже наверно под заливом.

Потом галерея делает крутой поворот, и мы оказываемся перед дощатой дверью, с надписью «Хранилище № 5». От нее, поблескивая рельсами, дальше уходит еще галерея, тускло освещенная редкими фонарями.

Усатый Петрович широко распахивает дверь, второй мичман стопорит ее торчащим из стены крюком, и мы заходим внутрь.

Там, в мертвенном свете, ряды покоящихся на стеллажах торпед, узкий проход между ними, и пара темных фигур в конце, звякающих цепями подвешенными к потолку талей.

– Ну, как тут, все готово? – обращается к ним Петрович, когда мы подходим ближе.

– Готово, – бурчит одна и кивает на две, стоящие на рельсах металлические тележки.

На них, поблескивая винтами, зеленеют две торпеды с «Т» образными наделками и предохранительными крышками на запальных отверстиях боевых зарядов.

– Кто скажет, что за изделия? – обращаясь к нам, хлопает по одной Ильич и хитро щурится.

– Навроде СЭТ-60, – вякает стоящий впереди Степка Чмур.

– Точно, – кивает мичман. – А для каких кораблей?

– Для н-надводных, – говорит заика Николаев и тычет пальцем в наделку.

– Попал, – кивает головой Ильич. – И какие ж у нее характеристики?

Я закатываю глаза под лоб и выдаю технические параметры торпеды, которые мы знаем наизусть.

Ну что ж, пойдеть, – довольно хмыкает минер, – а сейчас мы их доставим в зарядную. На каждую по трое, катить как дите, интервал пять метров.

После этого нас, включая инструктора, распределяют по местам, Ильич проходит вперед и дает отмашку.

Поочередно навалившись на тележки, мы страгиваем их с места и, пыхтя, толкаем вперед.

– Веселей, веселей ребятки! – пятится впереди мичман и исчезает в дверях.

Набрав ход, наш караван гулко катит по рельсам и через пару сотен метров останавливается у второй двери, металлической и с надписью «зарядная».

Дав рукой отмашку, Ильич входит внутрь, потом створки открываются, и мы вкатываем тележки.

Это помещение меньше первого, выбелено известью и ярко освещено. У одной стены сетевой щит, зарядная аппаратура, различные приборы и несколько металлических сейфов, у противоположной – пустые торпедные стеллажи и висящая под сводом электрическая кран-балка. Здесь же два пожилых человека в сапогах и ватниках.

– Сюда, – делает один знак рукой, и мы подкатываем тележки к свисающему сверху крюку.

Потом гудит электродвигатель, крюк опускается вниз, торпеды опоясываются бандажами и перегружаются на стеллажи.

– Что и требовалось доказать, – подмигивает нам Ильич, перебрасывается с коллегами несколькими словами, и мы топаем обратно.

– Товарищ мичман, их там будут снаряжать? – интересуется любознательный Степка Чмур.

– Ну да, взрывателями, – отвечает тот. – После соответствующей профилактики. А как залив растает, отправим на корабли.

Затем мы делаем еще пять ходок, и минеры приглашают нас пить чай.

Мы возвращаемся в уже знакомый нам каземат, стаскиваем шинели и моем руки, после чего на столе возникает парящий чайник, жестяные кружки и две алюминиевые тарелки с черными морскими сухарями и горкой рафинада.

Мичмана пьют по старому, вприкуску, и мы делаем то же самое.

– Откуда призывались? – неспешно прихлебывая из кружки, интересуется Ильич.

– Интернационал, однако, – крякает он, когда мы говорим кто откуда.

– Ну и как служба, нравится? – косится на нас усатый Петрович.

– Да вроде ничего, – хрупаем мы сухари, – терпимо.

– Три года служить можно, – извлекает он из кармана трубку и сует в зубы. – А вот мы с Мишкой, – кивает на Ильича, – отттабанили по девять лет срочной.

– Как это?

– Призвались в сороковом, а после войны дослуживали.

– А как же фронт, разве не учитывался?

– Не, – качает головой Ильич. Такой был приказ.

– М-да – переглядываемся мы. – Против приказа не попрешь.

После чая нам разрешают перекурить, а потом мы совершаем еще пять ходок, и отправляемся на обед в учебный отряд.

– Ну, как, чего там делали? – интересуются в роте наши сослуживцы.

– Да так, работали в хранилищах с боевыми торпедами, – небрежно отвечаем мы и делаем героические лица.

– Ну?! – удивляются парни.

– Гну, – отвечает Банников, и мы наслаждаемся произведенным эффектом.

После обеда мы снова на форту и мичмана ведут нас в его противоположное крыло.

– А тут у нас минное хозяйство, – отпирает громадным ключом очередную дверь Петрович.

В низком, с заиндевелыми стенами помещении, длинные ряды рогатых мин на якорных тележках с колесиками.

– Гальваноударные, – кивает на них Петрович, образца 1908/39 года. Мы их в войну ставили.

– А мы думали, таких уже нету, – с опаской взираем мы на черные туши. – В отряде изучаем только акустические и магнитные.

– Все правильно, – врубает дополнительное освещение Ильич. – То новые, а этих старушек будем готовить на утилизацию. Кстати, а знаете, откуда на флоте пословица «в минном деле как нигде, вся загвоздка в щеколде»?

– Не, – отрицательно вертим мы головами. – Не знаем.

– А вот от этих самых мин, – ласково поглаживает мичман крайнюю.

– Вот тут, – присаживается он на корточки, – вьюшка с минрепом, сахарная рвушка и эта самая щеколда. На какую глубину ее поставишь, на такую и всплывет мина.

– А зачем сахар? – интересуется сладкоежка Саня Николаев.

– Он растворяется в воде, щеколда срабатывает и на нужной глубине стопорит вращение вьюшки.

– Здорово придумано, – переглядываемся мы, – дешево и сердито. И до вечера, под руководством мичманов, выдаем мины на первый этаж форта, где их будут впоследствии разоружать.

В последующие дни мы снова там работаем и узнаем немало интересного.

Оказывается в свое время форт «Александр» считался одной из мощнейших крепостей в Европе, и во время Крымской войны объединенная англо-французская эскадра адмирала Нэпира, войдя в Финский залив с намерением захватить Кронштадт, при одном его виде быстренько убралась восвояси.

Здесь же проводил свои опыты по созданию радио, преподаватель минных классов, Александр Степанович Попов, а весной 1921 года, после подавления Тухачевским кронштадского мятежа, в одном из казематов форта, расстреливали моряков с линкора «Петропавловск». Мы были в нем, видели многочисленные следы от пуль на стенах, и всем было жаль тех ребят.

А еще через неделю с Балтики подул влажный весенний ветер, лед в заливе стал таять и походы на форт закончились.

Ну а мы стали взрослее, как иначе?

Примечания:

«Сопливчики» – специальные матросские галстуки. Носятся под шинелью и бушлатом (жарг.)

«Гады» – матросские яловые ботинки (жарг.)

«Румыны» – минно-торпедные специалисты на флоте (жарг.)

СЭТ-60 – самонаводящаяся электрическая торпеда.

Каземат – закрытое помещение в крепости.

Разножка – складной корабельный стул.

Наделка – стальная направляющая планка на торпеде. «П» – образная для лодок и «Т» – образная для надводных кораблей

«Табанить» – служить на флоте (жарг.)

Изделие – общее название мин, торпед и ракет.