Полночь. Северная Атлантика. Бермуды.

Только что закончился очередной сеанс связи и, выстрелив в космос молнию радиограммы, подводный крейсер снова скользит в глубинах Саргассова моря.

Неделю назад, прорвав натовскую противолодочную оборону «Сосус» и оставив позади Скандинавию, Ньюфауленд и Азорские острова, мы пришли в район боевого дежурства.

Пришли чисто, без американского «трешера» на хвосте, и все очень довольны.

На корабле готовность «два» и тишина – свободные от вахты отдыхают.

Я сижу в медизоляторе, где штатно проживаю и листаю «Морской сборник», а расположившийся за столом корабельный врач старший лейтенант Саня Руденко, тихо насвистывая, дозирует оранжевые поливитамины для команды.

На переборке мягко жужжит зуммер телефона, Саня выщелкивает из держателя трубку и прикладывает к уху.

– Точно так, здесь, передаю, – кивает он бритой головой и передает ее мне.

– Николаич, ты еще не в импери́ях? – слышится в трубке мягкий баритон. – Мы с замкомдива приглашаем тебя в кают-компанию, давай, подходи, чего-то покажем.

– Хорошо, щас буду, – отвечаю я, и возвращаю трубку Сане.

– Интересно, что они мне такого покажут, – мелькает в голове. – Не иначе, кто-нибудь из команды чего-нибудь отчебучил.

Замкомдива, со вкусной фамилией Хлебойко, у нас старший на борту и, как всякий крупный начальник, регулярно учиняет «избиение младенцев». Причем делает это весьма тонко. Весело, с юмором и без обиды.

Через пять минут, пройдя ракетные отсеки и центральный, я отдраиваю переборочный люк второго и взбегаю по трапу на верхнюю палубу, где расположена офицерская кают-компания.

В ней, в сиянии плафонов, шпона и зеркал, за центральным столом, в креслах, восседают Хлебойко и командир, а за другими замполит, помощник и еще несколько офицеров.

Тут же, со вставленной бобиной, кинопроектор «Украина», у которой возится изукрашенный наколками гарсун, (он же по совместительству киношник) и дежурный кок, готовящий в подсобке чай.

При моем появлении все оживляются и непонятно на меня пялятся.

– Слышь, Николаич, – кивает командир на кресло рядом, – а тебя когда-нибудь в кино снимали?

– Нет, – отвечаю. – Я ж не артист

– А вот и темнишь, – ухмыляется Хлебойко. – Давай, лишенец, запускай!

– Есть! – вякает гарсун, вырубает верхний свет и в полумраке стрекочет киноустановка.

Сначала на висящем впереди экране возникают какие-то блики, затем перфорация пленки, и, наконец, титры, «Главная площадь».

– А теперь внимательно смотри – говорит Хлебойко и слегка толкает меня в бок.

Бодрый голос известного комментатора, повествует об истории Красной площади и проводимых на ней празднествах.

Под бравурные звуки маршей, в хронологической последовательности, по площади движутся парадные колонны, веселые толпы демонстрантов, а с Мавзолея им машет ручками партийная элита.

Время от времени, крупным планом показываются решительные лица парадных расчетов, счастливые – демонстрантов и значительные – государственных мужей.

– Ну и что? – наклоняюсь к командиру. – Причем тут я?

– Щас, щас, – благодушно кивает тот. – Во, гляди!

Продемонстрировав крупным планом стоящих на трибунах, кинокамера запечатляет расцвеченную транспарантами праздничную колонну и скользит вдоль неподвижно стоящей перед Мавзолеем плотной шеренге.

А на ней вся наша группа в цивильном, перемежающаяся с оперативниками из «девятки».

Вот проплывают лица Васи Нечая, Вовки Мазаева, а потом всех нас поочередно. Затем камера движется обратно, и мы снова попадаем в кадр.

– Это ж надо, – озадаченно бормочу я, и сразу вспоминаю тот день.

… Раннее ноябрьское утро. Эскалатор выносит нас в пустой вестибюль станции метро «Площадь революции» и мы выходим наружу.

Навстречу первые лучи солнца, непривычные безлюдье и тишина.

Метрах в пятидесяти от метро, еще мокрый тротуар перекрыт временным заграждением и первой линией оцепления.

Предъявив милицейскому кордону свои приглашения и удостоверения личности, мы оставляем его позади и направляемся к поднимающемуся вверх Кремлевскому проезду.

На входе в него вторая проверка документов, теперь уже ребятами из «девятки» и при выходе к Историческому музею – третья.

Здесь место сбора оперативного наряда.

Накануне, ночью, мы уже посещали заранее оцепленную площадь и в свете юпитеров, отрабатывались здесь с ОМСДОНом.

На мавзолее, у микрофона стоял старший, и по строго определенному хронометражу запускал на площадь выстроенный цепочкой наряд, который, двигаясь со стороны проезда, вдоль кремлевской стены, должен был входить на площадь вместе с первой колонной демонстрантов.

По его же команде, миновав гостевые трибуны и мавзолей, наряд останавливался, делал поворот налево и вплотную смыкался. Согласно ранее полученному инструктажу, нам предписывалось вычислять в толпе подозрительных лиц, незаметно умыкать их оттуда и доставлять в расположенный на Васильевском спуске штаб.

Затем наступало время омсдоновцев. Два их батальона, в полной боевой экипировке были сосредоточены в Спасской и Никольской башнях Кремля. Спецназ должен вступать в дело в случае совершения теракта.

По сигналу старшего, ворота башен распахивались оттуда, гремя сапогами, выбегали здоровенные бойцы с автоматами, мы чуть расступались, и за несколько минут площадь перекрывалась квадратами.

Далее, по оперативному плану, в них должны были запускаться оперативники, для обнаружения и захвата злодеев. Однако, насколько нам известно, со времен Иосифа Виссарионовича нужды в этом не возникало, и все советские лидеры благополучно доживали до преклонных лет.

Хотя отдельные эксцессы при столь массовых мероприятиях и случались.

В 1969-м, дезертировавший из части офицер, вооруженный двумя пистолетами и экипированный в форму сотрудника милиции, во время встречи космонавтов проник в оцепление, открыл стрельбу по следовавшему в Кремль правительственному кортежу, но был сбит мотоциклистом сопровождения и нейтрализован.

В прошлом же году, когда имитируя студентов мы стояли в оцеплении на Ленинском проспекте, встречая прибывшую с визитом Индиру Ганди, какой-то отморозок пытался прорваться туда на легковом автомобиле и был застрелен с крыши снайпером.

Между тем, у Исторического музея уже развернуты буфеты. На расставленных под стенами складных столах высятся горы бутербродов на подносах, исходят паром ведерные самовары с чаем и стоят термосы с горячим кофе. Здесь же коробки армянского коньяка и шоколадные наборы для гостей.

Пить коньяк нам категорически запрещено, но подкрепиться можно, и вскоре весь наряд с аппетитом уплетает свежие бутерброды, запивая их чаем или кофе из пластиковых стаканчиков.

Красная площадь еще пуста, до блеска вымыта и матово отсвечивает темным булыжником. У мавзолея, с неподвижно застывшими часовыми, неспешно прохаживаются несколько высоких чинов с Лубянки и наш заместитель начальника Школы капитан 1 ранга Леонид Григорьевич Александров. Зимой 41-го он проходил здесь пехотным лейтенантом и, наверное, вспоминает тот день.

Подкрепившись, мы отходим чуть в сторону, дымим сигаретами, и слушаем бой курантов.

Затем появляются первые гости, многие из которых направляются к буфетам. Среди них известные ученые, артисты и писатели, увешанные орденами седые ветераны.

Но больше всех нам нравятся космонавты. Они всегда идут веселой группой и обязательно приветствуют оперативный наряд.

Мы расплываемся в улыбках и ответно киваем.

Гости тоже закусывают бутербродами, не забывая и о коньяке.

Потом все уходят, чинно рассаживаются на трибунах, а мы группируемся на противоположной стороне Кремлевского проезда.

Ровно в девять, под бой курантов, на мавзолее появляются первые лица государства, и начинается праздничная демонстрация.

Вместе с первой колонной мы входим на площадь, минуем гостевые трибуны и образуем живую стену, вдоль которой движутся расцвеченные флагами, цветами и транспарантами, весело улыбающиеся люди. Гремят бравурные марши, перемежающиеся с бодрыми призывами комментатора и ответное «ура!» демонстрантов.

Шествие длится ровно час, и все это время мы внимательно наблюдаем за идущими в колоннах. То же самое, с использованием оптических средств, осуществляется с крыш расположенного напротив ГУМа и куполов собора Василий Блаженного.

Затем, вместе с последней колонной, откуда в небо взмывают сотни голубей, мы движемся к Васильевскому спуску и группируемся у красной пристройки рядом со Спасской башней. Старший линии рысит туда на доклад, а мы разминаем затекшие ноги и дымим сигаретами.

А потом начинается военный парад.

Чеканя шаг, под развевающимися знаменами по площади проходят войска и техника, и брусчатка мелко вибрирует под ногами.

– И раз! – раздается на выходе в парадных шеренгах, и они переходят на походный шаг. Бронетанковые колонны тоже сбрасывают ход и, в синеватом мареве выхлопов катят по спуску в сторону Кремлевской набережной.

Чуть позже оцепление с площади сымается, она заполняется веселыми толпами гуляющих и, смешавшись с ними, мы пробиваемся к метро.

В голове сумбур, ноги гудят, но все счастливы. Впереди праздник и три дня отпуска…

Стрекот передвижки замолкает, в кают-компании вспыхивают плафоны и все щурятся от света.

– Такое вот значит кино, – разворачивает ко мне в кресле Хлебойко. – Ну, как, узнал себя?

Я улыбаюсь и молча киваю головой.

– В таком случае, вопросов не будет. Не тот случай.

– Ну да, не тот, – поддерживает его командир. – Кок, организуй всем чаю!

Примечания:

«Трешер» – класс атомных ударных лодок ВМС США.

Готовность «два» – повседневная боеготовность кораблей в море.

«Гарсун» – вестовой в кают-компании (жарг.)

«Девятка» – 9 Главное управление КГБ СССР (жарг.)

ОМСДОН – Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения им. Ф.Э. Дзержинского.

(В описываемый период находилась в составе КГБ СССР).