Август. Над Кронштадтом опускаются первые сумерки, со стороны залива тянет сыростью, где-то в Минной гавани звонко бьют склянки.

Помахивая кожаным портфелем с булькающей в нем бутылкой коньяка и парой лимонов, я жую в зубах погасшую беломорину и неспешно шагаю по пустынным аллеям Петровского парка.

Пять лет назад я здесь уже был, потом служил на подводной лодке в Заполярье, и вот теперь, готовясь стать офицером, приехал на морскую практику в Кронштадт.

Кто-то из великих, кажется Хэмингуэй, сказал, «никогда не возвращайся в места, где ты был счастлив». Мысль бесспорно глубокая, но меня всегда тянет именно в такие вот места.

Тем более, что Кронштадт для меня знаковый. Здесь я впервые увидел море и стоящие на рейде корабли, почувствовал соленый ветер странствий и испытал острое желание увидеть что там, за горизонтом.

В первый же вечер, после того как наша группа сошла в порту с парома и разместилась на сторожевом корабле «Росомаха», мы переоделись в гражданку и двинули в город.

Выступая в роли гида, я сводил ребят на Якорную площадь и к Адмиралтейству, затем мы посетили Морской собор, Летний сад и Петровский парк.

– Да, – не переставали удивляться однокашники. – Живая история. Это ж надо, как все сохранили.

Потом были походы на ялах, на островные форты «Александр» и «Константин», куда курсантами нас гоняли по замерзшему заливу катать мины и торпеды в их мрачных лабиринтах, и посещение других исторических мест, которыми так богат этот город.

А в один из вечеров мы набрели на весьма колоритное место, в самом его центре.

Это был старый, оформленный в морском стиле кабачок.

В нем имелись два, облицованных крупой галькой сводчатых зала, с мореного дуба столами и креслами, вырезанными из бочек, а также медная, ярко начищенная стойка с пивными кранами и рядами отсвечивающих за ней бутылок. Все это освещалось неярким светом стилизованных под корабельные фонарей, приглушенными витражами окон лучами солнца и создавало непередаваемый колорит.

– Здорово, – завертели мы башками, располагаясь за двумя крайними столами.

– Приехали к нам на практику, мальчики? – улыбнулась возникшая у стола смазливая официантка. – Что будете заказывать?

– А что есть? – басисто прогудел Мишка Антошин. – Огласите весь список, пожалуйста!

Последовал длинный перечень закусок, блюд и горячительных напитков, – а еще у нас сегодня кронштадское пиво, корюшки и раки, – завершила его красотка.

– Как тут пиво? – вопросительно уставились на меня ребята.

– Во! – поднял я большой палец.

В бытность курсантом, мне довелось его пить, когда в гости приезжал отец, и «кронштадское» показалось чудесным.

Через пять минут на столах возникают граненые, с шапками белой пены кружки, блюда крупных, только что отваренных раков и вяленая золотистая корюшка.

– Клевое, – не отрываясь выцедил свою здоровенный Володька Слепнев, признанный в группе ценитель пенного напитка.

– Угу, – откликаемся мы, опорожняя свои, и принимаемся за раков.

– Ну, как вам мальчики наше пиво? – подходит от стойки пожилая барменша.

Мы выражаем свое восхищение и заказываем еще.

В чем – чем, а в пиве мы разбираемся. Почти каждый отбарабанил на флотах по три года срочной, и при сходе на берег, оно было у нас любимым напитком…

Затем начинается неизбежная морская травля, такие вот места очень располагают к ней, над головами вьются сигаретные дымки и всем хорошо.

А на меня накатывает ностальгия и хочется навестить учебный отряд. А точнее отдельную школу, в которой я учился. В ней готовили рулевых сигнальщиков, торпедистов, и коков.

И вот сегодня, прихватив на всякий случай коньяк, я направляюсь в эту самую школу.

Выйдя из парка и миновав несколько пустынных улиц, я оказываюсь перед длинной, красного кирпича стеной, со стационарным КПП и металлическими воротами с якорями.

Открываю тяжелую глухую дверь и оказываюсь внутри.

– Я вас слушаю, старшина, – вопросительно смотрит на меня из-за деревянного барьера седой мичман, с нарукавной повязкой «РЦЫ» на рукаве кителя.

Я излагаю суть дела, и он озадачено хмыкает.

– Вообще-то это не положено, а в какой роте учился?

– В седьмой, у капитана 3 ранга Иванова. А старшиной роты был мичман Бойко.

– Как же, знаю – кивает головой мичман. – Мишка давно на пенсии, а вот Александр Иваныч еще служит и сейчас в роте.

– Ну вот, – радостно говорю я и сдвигаю на затылок мичманку.

– Доку́мент, – протягивает мичман руку, и я передаю ему свое удостоверение.

После тщательного изучения оно возвращается, и дежурный тянется к телефону.

– Товарищ капитан 3 ранга, с КПП Мальцев беспокоит, тут к вам ваш бывший курсант. Есть, понял, – и кладет трубку на рычаг.

Где рота-то помнишь? – по – доброму щурится мичман. – А то дам провожатого, – и кивает на возникшего позади матроса.

– Спасибо, отец, помню, – улыбаюсь я, и направляюсь ко второй двери.

За ней до боли знакомый, выложенный булыжником обширный плац, монолит длинной, петровских времен казармы, а справа, в окружении вековых сосен, помпезный, выстроенный в готическом стиле особняк, с бьющим перед ним фонтаном.

А по всему пространству плаца, под дробь барабанов, в сопровождении старшин, неспешно дефилируют несколько курсантских рот.

Наша школа одна из самых старых на флоте. Сначала в ней располагался драгунский полк, а в особняке жил командир с семьей и обслугой, а потом был флотский экипаж.

И вечерние прогулки под барабан, остались еще с тех времен. Дань традиции.

Полюбовавшись несколько минут этой архаичной картиной, я пересекаю плац, направляюсь к крайнему справа парадному и по истертым ступеням поднимаюсь на второй этаж.

Вот и нужная мне дверь, с надраенным до блеска медным звонком.

Давлю на кнопку, за дверью щелкает автоматический запор, и я тяну левую половину на себя.

– Дежурный на выход! – голосит стоящий навытяжку у тумбочки дневального молоденький курсант.

В Высоком проеме коридора тут же возникает рослый старшина, с сине-белой повязкой на рукаве и автоматным штыком на поясе, интересуется моей фамилией и просит следовать за собой.

По дубовому, навощенному до блеска паркету, мы проходим к двери, с табличкой «Командир роты» и, постучав, старшина предупредительно ее распахивает.

– Ну, входи, входи, – раздается навстречу бодрый голос и из-за массивного, стоящего напротив окна стола, поднимается пожилой стройный офицер.

– Здравия желаю, товарищ капитан 3 ранга! – вскидываю руку к козырьку. – Бывший ваш курсант Королев. Вот, решил по случаю навестить.

– Рад, очень рад, – делает тот навстречу несколько шагов, и мы крепко пожимаем друг другу руки.

– Если спросишь, – узнал, скажу – нет, окидывает он меня внимательным глазом. – Не в претензии?

– Нет, конечно, – отвечаю я, – какой разговор?

– Присаживайся, – кивает он мне на один из стоящих у стола стульев, а сам открывает дверцу стенного шкафа и что-то в нем ищет.

За время учебы в этом кабинете я был два раза.

Первый – когда командир вручал мне удостоверении об окончании учебного отряда с отличием, а второй при направлении в атомный учебный центр в Палдиски.

Здесь все осталось, как было.

Тяжелые бархатные шторы на окне, старинный двух тумбовый стол, с бронзовым чернильным прибором и фигуркой Петра, встроенный в стену шкаф и кожаный диван, с висящей над ним картой обоих полушарий.

Практически не изменился и Александр Иванович. Та же обширная лысина на макушке, золотистый клинышек эспаньолки и щегольская, тщательно отутюженная форма, с двумя рядами орденских планок и серебряным жетоном на самоуправление подводной лодкой. Интересно, а курит ли он сейчас трубку? Тогда, помнится, курил.

– Тэкс, – извлекает командир из шкафа толстый кожаный альбом и присаживается к столу. – Здесь у меня ротный фотоархив, – бережно проводит ладонью по обложке. – В каком году, говоришь, выпускался?

– Май 72-го, инструктор смены старшина первой статьи Захаров.

– Как же, как же, отлично помню Володю, – листает альбом Иванов. – Грамотный был инструктор и призер флота по штанге. Ну, а вот и весь ваш выпуск. Щас найдем тебя.

А ты знаешь, нету, – через минуту говорит капитан 3 ранга. – Вот, посмотри сам и передает мне альбом. Потом у него в зубах возникает трубка, он щелкает зажигалкой и по кабинету разносится медовый запах.

На развернутой странице вся наша смена (тридцать молодых курсантов с широко распахнутыми глазами), а в первом ряду командир, Захаров и второй инструктор – Бахтин.

– Точно, нету, – киваю я. – Вы ж меня тогда уже отправили в Палдиски. И вот в этом кабинете вручали удостоверение.

– Ах, вон оно что, – попыхивает трубкой Иванов. – А ну-ка, открой раздел «Отличники».

– Во, есть! – радостно восклицаю я, обнаружив себя среди десятка фотографий. На меня пялится мое прошлое отражение с бритой наголо башкой и оттопыренными ушами.

– Ну-ка, ну-ка, – тянет к себе альбом Александр Иванович.

– Вот теперь вспомнил, – улыбается он. – Тогда из школы мы отправляли трех курсантов на новый атомоход.

– Ну да, – киваю я. – Рулевого Серегу Алешина, кока Саню Абрамова и меня. Мы на ней потом на Севере вместе и служили.

В это время снаружи слышится глухой шум, топот многочисленных ног и команда «приготовиться к вечерней поверке!».

Затем раздается предупредительный стук в дверь и со словами «прошу разрешения» на пороге возникает дежурный старшина.

– Товарищ капитан 3 ранга, поверку проводить без вас?

– Ну да, ты ж видишь, у меня гость.

– Понял, – кивает старшина и бесшумно исчезает.

– Значит на Севере – возвращается к беседе Иванов. А ну – ка, расскажи подробней.

И я рассказываю.

– «Большой круг», – констатирует Александр Иванович, – считай тебе повезло.

– Да, из морей практически не вылезали, – киваю я, – было на что посмотреть.

– А кто был командир?

– Капитан 1 ранга Милованов.

– Валик?! – подается вперед Иванов и вынимает изо рта трубку.

– Точно так, Валентин Николаевич.

– Ну, тесен мир, – тепло лучится глазами Александр Иванович, – это ж мой однокашник! Давненько, давненько мы с ним не виделись.

Я тоже рад и осторожно намекаю, что неплохо бы отметить это известие.

– А у тебя что, есть? – снова раскуривает трубку Иванов.

– Есть, – открываю я стоящий у ног портфель и извлекаю свой коньяк и лимоны.

– Армянский? Хорошо живешь старшина, – улыбается командир и давит на столе кнопку вызова.

Через пять минут на медном подносе исходят паром два подстаканника с крепким чаем, золотятся горка морских сушек, и розовеет нарезанная крупными ломтями ветчина.

Затем поданным мне складнем я пластаю на дольки один из лимонов, а Александр Иванович разливает коньяк по рюмкам.

– Рота отбой! – глухо доносится из-за закрытой двери.

– Вот и еще один день прошел, – вздыхает командир. – Ну, Валера, за встречу. Спасибо, что зашел, – вскидывает он на меня глаза, и рюмки отзываются хрустальным звоном.

Потом мы закусываем, и неспешно пьем чай с сушками.

– УПЛ вы так и ведете? – интересуюсь я у Иванова.

– Само – собой, – следует ответ. – А что?

– Да очень уж интересные были лекции. До сих пор помню.

Устройство подводной лодки командир читал нам академически.

Сначала, в специально оборудованном классе, он излагал теорию, затем делал глубокий ракурс в историю и приводил случаи из личной практики, а в конце обязательно организовывал посещение кораблей бригады подплава.

В свое время Александр Иванович командовал дизельной лодкой 613-го проекта, многократно ходил в Средиземку и Атлантику, и ему было что рассказать. От командира мы впервые узнали и о печальной судьбе знаменитого подводника Маринеско, который последние годы жизни провел в Кронштадте, и его Александр Иванович знал лично.

Потом я вспоминаю занимательный случай, и мы смеемся.

В первый месяц службы, когда нас, полторы сотни зеленых пацанов доставили с Красной горки в учебную роту торпедистов, из-за небывало холодной зимы и особенностей местного климата, человек двадцать загремели в госпиталь.

И на одном из утренних построений, хмуро оглядев поредевший строй, командир, вроде бы ни к кому не обращаясь, выдал следующую сентенцию: «вот раньше был моряк, ссыт и булыжники вылетают, а сейчас писает и снег не тает».

Мы сразу же взяли ее на вооружение и пополнили свой флотский сленг.

– Ну, а ребят из роты приходилось встречать? – в очередной раз набивает свою трубку командир.

– Двоих. Саню Александрова в Гаджиево, на соседней дивизии, а в Палдиски Женю Банникова из предыдущего набора, они приезжали на переподготовку с ТОФа.

– Да, разлетелись ребята по флотам, – задумчиво говорит командир. – И ведь не соберешь, а, старшина?

Постепенно коньяк в бутылке убывает, в небе за окном висит полная луна, дело идет к полуночи.

Когда я начинаю прощаться, командир записывает на вырванном из блокнота листке свой Ленинградский адрес и протягивает мне.

– На. Будешь в наших краях, обязательно заезжай.

– Спасибо, – сворачиваю я листок и кладу в карман.

Чуть позже я иду по пустынным улицам Кронштадта в сторону гавани. Изредка в призрачном свете фонарей возникает размеренно шагающий морской патруль, на внешнем рейде туманный силуэт эсминца и проблески далекого маяка.

– А ведь не прав ты, старый Хэм, – мелькает в голове.

– В места, где ты был счастлив, нужно обязательно возвращаться.

Примечания:

Смена – то же, что и учебный взвод в армии.

Повязка «РЦЫ» – нарукавная повязка дежурного на флоте.

«Большой круг» – заводские, ходовые и государственные испытания нового корабля (жарг.)

ТОФ – Тихоокеанский флот.