Темнову, лежащему в «шконке», не спалось. Думать о неотправленном письме не хотелось, поэтому он, как и Белаш на вахте, вспоминал свое самое большое приключение в жизни – дальний поход.

После учебки Олега, вместе с еще несколькими десятками молодых матросов разных специальностей, направили, к их радости, не на заслуживший дурную славу «Сенявин», а на «Суворов». Тот уже шесть месяцев находился на боевой службе в Индийском океане. Видимо, никакой оказии из Владивостока не было, так что пополнение повезли сначала с Дальнего Востока в Крым. В Севастополе погрузили на большой десантный корабль, который вышел на Сокотру для несения боевой службы. Каждую свободную минуту молодые матросы «Суворова», до которых на БДК никому особенно не было дела, выбегали на палубу и восторженно вглядывались в море, в береговую линию. Прошли турецкий Босфор, делящий континент на Европу и Азию. Миновали Грецию и ее многочисленные острова. Пополнили запасы воды и продовольствия в советской военно-морской базе, находящейся в сирийском порту Тартусе. «Протиснулись» через Суэцкий канал. За спиной остались Черное, Средиземное, Красное море: долгим и интересным оказалось это путешествие к месту прохождения службы.

Прибывшее на «Суворов» пополнение должно было заменить увольняемых в запас. Но из тех, кто уже переслужил свои три года, не все решили вернуться в Союз. Часть «годков» отбыла на большую землю с попутным сухогрузом, но часть осталась – готова была отслужить и три с лишним года. Практически гражданские парни соображали: когда еще побываешь за границей, повидаешь дальние страны, получишь валюту и купишь заграничные шмотки. Такой возможности, может быть, жизнь больше и не предоставит. Советские «гражданские» готовы, кем угодно работать, лишь бы за границей, а у «годков» на корабле – просто курорт. Ничего не делают, просто наслаждаются «заграничной жизнью», поглядывая на обслуживающих их молодых матросов. Так что получается у «усатых» вовсе не боевая служба, а туристический круиз, о котором и рассказывать, и вспоминать на гражданке будет приятно.

Олегу, после прибытия на «Суворов», стало не до удовольствий заграничной жизни. Навалились приборки, дневальство, работа в башне. От своего подразделения Темнов ходил в наряд на камбуз. Там, как и в машинных отделениях, оказался сущий ад: жара и, вдобавок, повышенная влажность от кипящего в больших котлах варева. Так что вскоре, как и большинство экипажа, Олег весь покрылся потницей – жутко зудящими мелкими прыщиками.

По первому времени и Темнов увлекался питьем холодного конденсата, но вскоре нехватка солей и минералов в организме дала себя знать: на свежей горбушке хлеба сломался передний зуб. Так что пришлось перейти на обычную воду. Ее на камбузе было достаточно, и это приводило к тому, что у Олега образовалось множество друзей из разных подразделений. Отслужившие полгода «караси» стучали в закрытое раздаточное окно:

– Позови Темного… Олег, Олежка, Олежек, дай воды! Дай, дай, дай!..

Он не мог помочь всем желающими – над ним были и «годки», и коки, и дежурные по камбузу. Но все-таки помогал, как мог. Понимал, что не все эти друзья настоящие, но надеялся, что если потребуется, то кто-нибудь и ему подсобит: краску раздобыть, стиральный порошок, фанеру… На корабле никто не знает, что тебе потребуется завтра.

Когда Темнова ставили на противодиверсионную вахту на «проветриваемой» верхней палубе, то это был просто отдых от камбузных «тропиков». Но тут по ночам приходилось преодолевать другое испытание: подкатывал соблазн лечь на деревянную палубу, подложить под голову автомат и заснуть, послав всех империалистических врагов к чертовой матери. Несколько раз он так поступал. И, было дело, просыпался по утру без автомата: «годки» прятали «Калашников», а потом били, «воспитывали». Но до окончания смены всегда возвращали оружие, чтобы дежурный по кораблю не зафиксировал ЧП.

Особенно злобствовал Архирейчик: досылающий с правого орудия. Он тоже стоял на противодиверсионной вахте и даже в одну из ночей отличился: выпустил очередь из автомата. Объяснил дежурному офицеру, которым как раз был их командир башни Сапонин, что к кораблю приближалось что-то большое и черное. После его объяснения сыграли боевую тревогу, но никакой угрозы не обнаружили. Командование решило, что возле корабля плавал кит (хотя все «годки» подозревали, что вахтенный просто ночью со скуки пострелять решил). Архирейчику за бдительность объявили благодарность.

Олег знал, с кого берут пример садисты Гриф и Карман: Архирейчик, весящий за сто с лишним килограмм, когда бил, всегда старался побольнее ударить. Кулаки у него были просто огромные, так что не возбухнешь. Олег терпел, никому не жаловался, помнил, что говорил «Бугор»: «Сегодня тебя – завтра ты».

Еще иногда Темнову выпадала вахта по охране оружейного арсенала и корабельной лавки. Там он также засыпал несколько раз и у него воровали с пояса штык-нож, возвращали потом. Но важно, что лезть в арсенал никому мысль не приходила. А вот с лавкой ему просто везло: ни разу не вскрывали. У других вахтенных случалось, что проснется «прикипевший», а на двери нет ни печати, ни замка: украдены сигареты, мыло, одеколон…

Олег, как и большинство молодых матросов, не высыпался: все время «долбился», клевал носом. Но через несколько недель корабельной «карасевщины» ему «повезло»: заболел живот. В санчасти подозревали желтуху, так как совсем недавно с этой болезнью отправили на Родину двух матросов, и Темного на всякий случай положили в изолятор. Для Олега это было просто счастьем. В изоляторе работал кондиционер, и делать здесь ничего не нужно: ни вахты, ни приборки, никаких «годковских» заданий. За три дня он замечательно отоспался в тиши и прохладе. Правда, боль не прошла: оказался аппендицит. Так что пришлось его вырезать прямо на корабле.

В тот день здорово качало. В операционную привели двух крепких матросов: они держали офицера-хирурга, пока тот полосовал живот Олегу. Все прошло успешно. Только заживало тело в жарком и сыром климате долго. Зато два месяца Темному не давали тяжелых нарядов, и «годы» не били в живот и грудь, доставалось только по лицу.

В свободные минуты Олег курил с другими «карасями» на баке и разглядывал пролетающие буквально над головами американские самолеты. Иногда, отрабатывая свои задания, самолеты бросали в кильватер «Суворова» бомбы-болванки. Черные точки отрывались от серебристых корпусов и быстро падали в оставляемый крейсером водный след. Было легко себе представить, что бомбы настоящие и падают они не в кильватере, а на палубу корабля…

Темнов во все глаза смотрел на близкий берег, и после того, как зажил живот, с удовольствием купался в океане, когда их вывозили купаться на Сокотру. Ему было немного обидно, что он не попал на «Суворов» раньше: корабль без него побывал в Мозамбике и на Маврикии. Но и Олегу перепали увольнения в иностранных портах. В конце мая крейсер зашел в столицу Йемена, о чем тут же написала доставляемая с почтой газета «Правда»:

«Гость советских моряков

Аден, 30 мая. (ТАСС). Генеральный секретарь ЦК Йеменской социалистической партии, Председатель Президиума Верховного народного совета и Премьер-Министр НДРЙ Али Насер Мухаммед посетил крейсер «Александр Суворов» – флагманский корабль отряда советских военных кораблей, находящихся в столице Демократического Йемена с официальным дружественным визитом.

А.Н.Мухаммед и сопровождающие его лица осмотрели корабль и присутствовали на концерте, данном советскими моряками в честь йеменских гостей. В книге почетных посетителей он оставил запись, в которой говорится, что визит советских кораблей является выражением боевого содружества между народами Демократического Йемена и Советского Союза, между правительствами и флотами двух стран. А.Н.Мухаммед выразил пожелания дальнейшего развития дружественных отношений между НДРЙ и СССР».

Йеменский президент подарил экипажу «Суворова» пятнадцать тонн арбузов. Они были странной формы: длинные и загнутые. Однако на вкус – отличные арбузы. Корабельный медик и особист дали свое «добро», так что все «суворовцы» несколько дней с удовольствием хрумкали по жаре сладкую прохладу и сплевывали косточки в залив и Красное море.

Олег побывал с экскурсией в Адене: их свозили на фабрику сигарет. Там советские моряки «на шару» до позеленения накурились иностранного табака. А потом Темнов в составе «пятерки» пошел в свое первое заграничное увольнение. Следуя инструктажу, Олег жестами спросил араба-полицейского, куда бросить остатки выкуренной сигареты. Тот сначала его не понял, потом указал на асфальт, который был просто покрыт слоем разномастных «бычков»: местные жители, судя по всему, были не особо «окультуренными».

На всю свою матросскую валюту Темнов купил платок в подарок матери. Таких шикарных он в Союзе не видел: ни в магазинах, ни на головах женщин. Плотный, но тонкий и легкий, зеленый с черными и красными, а также с золотыми загогулинами. Был уверен, что мама Тая обрадуется. А больше он никого порадовать не мог – карман опустел. Даже на жевательную резинку не хватило. Хотя Олегу, конечно, очень хотелось привезти домой настоящую фирменную «жвачку», угостить ей пацанов-девчонок во дворе, которые иначе жуют всякую дрянь: кто – лыжную мазь, кто – строительный гудрон.

После захода в столицу Ймена пошли не обратно на Сокотру, а к архипелагу Дахлак, группе островов, находящихся в Красном море. Это была уже территория другой страны – Эфиопии.

Как оказалось, на Дахлаке находилась еще одна наша военно-морская база, как в Камрани и Тартусе. «Суворов» прибыл, чтобы помочь в ее обустройстве. Каждый день с крейсера отправляли матросов на берег строить жилье для подводников, которые отдыхали на Дахлаке после долгого пребывания в море.

Работенка была еще та. На краю пустыни жара под шестьдесят градусов в тени, но матросы, обливаясь потом, возводили деревянные каркасы домов, обивали их оргалитом. Всех немного остужала мысль о том, что после работы будет обязательное, очень забавное купание в Красном море. Оно такое соленое, что можно просто лежать на воде. Ну, и еще нужно зыркать по сторонам, так как береговой офицер предупредил:

– Осторожно с местной фауной! На берегу и в воде есть ядовитые змеи. Когда купаетесь, не наступайте на морских ежей.

За все купания так никто и не пострадал, хотя особенно и не остерегались. Только подпрыгивали время от времени на мелководье:

– Ой, что-то скользкое из-под ноги выскочило!

Больше всего нравилось «суворовцам» купаться на небольшом, совершенно белом острове, созданном не из песка, а из искрошившегося коралла. Здесь можно было нырять и доставать со дна кораллы, рапанов. Олег набрал себе полный карман маленьких разноцветных, причудливо завитых раковин. Думал сделать из них ожерелье для мамы Таи, но пока возвращались на корабль, будущие детали ювелирного украшения разбежались. Оказалось, что в раковинах обитают маленькие рачки, которые при первой же возможности рванули на свободу вместе со своими красивыми домиками.

Ночью с Дахлака дул жаркий ветер пустыни, приносил на корабль песок и местных летучих мышей. Розовые, прозрачные, с поросячьими рыльцами, они обессилено опускались на корабль.

Как и все матросы, Темнов спал на верхней палубе. Смотрел на бархатное низкое небо, на такие близкие звезды.

Потом корабль вернулся на Сокотру, возле которой нес боевую службу еще около месяца. А в один из августовских дней «Суворов» облетела новость:

– Идем в Союз!

Обрадовались все: и офицеры, соскучившиеся по своим семьям, и матросы, которым надоели жара и влажность Индийского океана.

По пути зашли в столицу Шри-Ланки – порт Коломбо. Олег также в составе «пятерки» сходил в увольнение. Поглазел на рекламу индийских фильмов, украшающую стены домов. Особо же поразил его сидящий под забором нищий. Он был весь, как кусок мяса в жаркий полдень, облеплен мухами. Казалось, этот чуть шевелящийся человек разлагается, и насекомые поедают его живьем. И никому до этого нет дела…

Олег погулял по торговым улочкам. Купил для отца, у которого были больные почки, очень полезную, растущую только здесь траву «пол-пола». Для матери приобрел тигровую мазь, помогающую вроде бы от всего на свете. Когда уже не осталось денег, приценился к очкам – таким модным в Союзе «каплям». Поторговавшись для вида, махнул рукой: мол, дорого. Так торговец за ним два квартала шел и цену в пять раз сбросил, пока не понял, что у парня нет денег.

Когда стояли на Шри-Ланке, то наблюдали как с «соседа» – авианосца, из-за своих габаритов не приближающегося к стенке, вертолетом возили в город американских моряков. По слухам, прямо к порогу портового борделя.

Из Коломбо без остановок дошли до вьетнамской Камрани, где дозаправились и – дальше на Север. Каждый день становилось все прохладнее и прохладнее. Форма «трусы-пилотка» остались в прошлом: сначала надели полную тропическую форму, а затем и робу.

В Союз вернулись в самом конце августа. На стенке во Владивостоке их ждала торжественная встреча и поросенок, положенный возвращающимся из дальних походов экипажам кораблей. Поросенок был, правда, в виде огромной свиньи, но и ее оказалось маловато для экипажа такого большого корабля, как крейсер. Однако традицию соблюли.

Все встречающие были легко одеты: военные в летней форме, гражданские – в платьях, рубашках. А «суворовцы», совсем недавно сменив «тропичку» на обычные «форменки», зябли – не акклиматизировались еще после жарких южных морей. Все улыбались: вернулись, соскучились по родной земле…

Сразу же с корабля сошли переслужившие свой срок «весенники», в том числе и здоровенный ублюдок Архирейчик. Следом за демобилизованными, «Суворов» покинула часть офицеров и старшин, убывших в отпуска. Вскоре с крейсером простились и «осенники», отслужившие свои три года. Молодым матросам стало легче. Впрочем, теперь они были уже и не такими молодыми. Темнов отслужил свой первый год и был «заслуженным карасем», повидавшим мир, отличившимся на стрельбах. Никогда не забыть ему те двадцать килограмм пороха в руках и взгляды башенных матросов во время «затяжного выстрела»: взорвется – не взорвется…

Теперь, после двух лет службы, Олегу было, что рассказать. Если потребуется, он может и какую-нибудь историю из тетрадки Матроскина за свою выдать. Эти записи Темнову дал на время Вадим Белаш:

– Как прочитаешь, сразу верни!

Однако Олег не спешил возвращать «Борщ по-флотски». Больно нравились ему рассказы Матроскина. Темнов часто их перечитывал и мог бы даже пересказать некоторые по памяти почти слово в слово.

Перелистывать в памяти «Борщ по-флотски» было намного приятнее, чем думать о таком важном, уже написанном, но неотправленном письме. Перед глазами снова всплыли слова, смысл которых известен только двум людям: «…хочу купить себе новую бескозырку, а то старая совсем поистрепалась…» Но Олег не хотел думать, передумывать – написал так написал. Мысленно открыл тетрадку Матроскина:

Неупотребляющий

На флот я попал по недоразумению. Мог бы вообще избежать военной службы, так как учился в политехническом институте. Но надоели мне сопромат с начертательной геометрией, и я завязал со студенчеством. Тут же повестка пришла: явиться для прохождения призывной медицинской военной комиссии. Все серьезно так. Сначала дали альбом с цветными картинками полистать:

– Цифры размытые видишь?

Пригляделся:

– Вижу: три, шестьдесят, две…

– Значит, не дальтоник…

Потом в угол как пацаненка поставили:

– Отвернись. Повторяй, что услышишь, – и шепчут.

Прислушался, повторил:

– Девушка… Кровать… Аптека…

– Не глухой! Годен…

Докторша, такая симпатичная, лет, правда, на десяток постарше, под нос ватку сует:

– Чем пахнет?

Сразу догадался:

– Йод…

– А это?

– Молоко…

– А теперь?

Чую что-то знакомое, но что, никак понять не могу. Жму плечами. Докторша смеется:

– Это же спирт. Что, никогда не употреблял?

Хотел сказать, что доводилось мне пробовать не только пиво-вино-водку, но и чистое «шило». Поехали как-то к родственникам друга в дальнюю деревню. Целый день тряслись. Сначала на автобусе, а потом еще и на попутке. Родственники у друга такие простые оказались и радушные. Стол накрыли: пироги, грибы, огурчики-брусничка. И огромные бокалы возле каждого гостя поставили. Хозяин выставил на стол две бутылки с этикеткой «Спирт питьевой». Наполнил бокалы до краев: у них так принято. Что делать, выпил. И первый бокал. И второй. И, кажется, третий…

Пока я вспоминал, докторша приговорила:

– Неупотребляющий молодой человек ныне – большая редкость. Так что на флот тебя пошлем, на самый ответственный участок борьбы с всемирным империализмом…

Переводчик

Конечно, как я ни духарился, но в физической работе часто уступал своим боевым товарищам. Особенно это было заметно на авралах. Когда я шел с мешком муки, который тяжелей моего веса, то меня мотало по коридору, как по дороге автомобиль с пьяным шофером за рулем. Не падал я по одной причине: боялся, что мешок меня насмерть придавит. А вот сетку с картошкой доносил до провизии без особых затруднений. Правда, некоторые мои товарищи брали по две – по одной на каждое плечо.

Но с меня все-таки был толк. Потому что я обладал тем, чего не было ни у кого из других матросов: знанием английского языка. Ну, почти знанием. После года учебы в политехническом институте, который я, как известно, бросил, в моей голове застряла пара сотен слов на английском. На фоне «ван», «ту», «сри», входящих в лексикон некоторых членов экипажа, мои «How you doing», «Sorry, I’m late», «Shame on you» звучали весьма впечатляюще.

Когда мы проходили мимо берегов чужих стран, в разных кубриках даже разгоралась борьба за «переводчика». Меня сажали на самое почетное место возле ловящего иностранные программы телевизора:

– Давай, о чем там?

И я давал. Даже не смотря на то, что большая часть фильмов и передач в этом южном регионе была с титрами не на английском: по экрану ползли латинские буквы из неизвестно какого языка. Но если бы я отказался переводить непонятные слова, то мой авторитет, конечно бы, рухнул: все же видят, что буквы именно «английские». Так что я даже не пытался вчитаться в титры. Переводил по картинке: показывают на экране волков – я рассказываю про волков, показывают про любовь – рассказываю про любовь. Благо книжек и про волков, и про любовь на «гражданке» достаточно прочитал. Так что никто ничего не заметил. Все меня только нахваливали. Слава о матросе-переводчике дошла даже до начальства. И это чуть не закончилось международным скандалом.

Во время захода в Мозамбик на наш корабль должен был прийти президент этой страны. Экипаж, как и положено, во всем подготовился. Но вдруг меня вызывают к старшему помощнику капитану третьего ранга Хайлюку, и тот мне заявляет:

– Будешь переводчиком во время визита президента Мозамбика.

Я чуть на палубу не сел: одно дело «Sorry, I’m late» или вольная интерпретация диалога двух влюбленных «I love you. Oh, darling… Fuck off…», и другое – синхронный перевод переговоров официальных лиц. Так что замотал головой:

– Я не могу. Я – всего лишь матрос. У нас же есть офицеры… с высшим образованием… со знанием языков…

Старпом и вздохнул, и махнул рукой одновременно:

– Никто из них хорошо английский не знает. Все боятся, что и себя, и корабль, и Советский Союз опозорят на весь мир.

Мне даже смешно стало:

– А я, значит, не опозорю?

Хайлюк на меня очень серьезно посмотрел:

– Весь корабль говорит, что никто так хорошо, как ты, фильмы не переводит: точно и с лета – слово в слово.

Ну, думаю, пропал: и не отбрехаться от «почетных» обязанностей, и двух слов по делу не связать. Если меня потом не расстреляют на Родине, то посадят точно. И тут я вспомнил то, что было написано в памятке, которую мы в нашей типографии печатали перед заходом в Мапуту:

– Так ведь в Мозамбике официальный язык – португальский. А у меня – английский!

У старпома глаза округлились, как будто он о такой особенности чужой страны в первый раз услышал:

– Португальский, говоришь… Что же делать-то? Что делать?!..

Слава богу, меня от почетной миссии освободили. А визит президента обошелся вполне благополучно. Никто флот и Советский Союз не опозорил: вместе с официальной делегацией на борт прибыл и наш посол, дислоцирующийся в Мапуту. Он все замечательно переводил. Кажется, с португальского…

Аристотель

Со многими офицерами я был почти на дружеской ноге: все-таки у меня «незаконченное высшее образование» (один курс института), и, стоя на совместной вахте на юте, мы частенько обсуждали прочитанные на «гражданке» книги. Старшие товарищи иногда делали мне поблажки. Так, например, я мог один и без увольнительной сходить на берег в поселковую библиотеку Бяудэ. И вот, в один из дней, увидев на вахте «дружественного» офицера, попросил его отпустить меня за новой книжкой. Он глянул за трап и указал рукой:

– Иди, но только по дальней тропинке, потому что старпом на берегу. Возвращаться, конечно, он будет по ближней дороге. Так что ты его должен обойти по дальней. А если наткнешься на старпома, то нам обоим кранты.

Я кивнул:

– Понято.

Пошел себе по тропинке, взбирающейся вверх по сопке среди кустарника. Размышляю на ходу, какую новую книжку взять – в районной библиотеке тоже не очень-то богатый выбор. Выхожу на полянку, а навстречу мне выруливает Хайлюк, по какой-то причине также выбравший дальнюю тропинку. Что делать? Бежать поздно. Может, по кустам и не догонит, но на корабле прищучит. Стараясь выглядеть как можно увереннее, иду навстречу: как и положено, отдаю честь. Старпом несколько изумленно тоже делает отмашку рукой и проходит мимо. Я уже радуюсь, что обошлось, но слышу со спины:

– Стоять!

Оборачиваюсь. Хайлюк с большим подозрением осматривает меня сверху донизу, и глаза его удовлетворенно сверкают:

– Ага!

Заметил, что у меня есть что-то под робой. Думает, наверное, что за поясом бутылка водки. Ну, а что еще может матрос на берегу под робой прятать?!

– Покажи!

Вытягиваю из-под робы книгу. Даю старпому. Тот читает имя автора:

– Аристотель…

Лицо у Хайлюка вытягивается. Ничего не говоря, возвращает книгу и идет дальше по тропинке в сторону корабля. А я стою и не знаю, что делать? Возвращаться на «Суворов»? Но ведь старпом ничего не сказал. И раз уж так и так попал в переплет, то решил все-таки дойти до библиотеки. Поменял Аристотеля на Сократа.

Обратно на корабль вернулся без приключений. Поднимаюсь на борт и думаю, что сейчас мне от дежурного офицера достанется на орехи: подвел его, налетел на Хайлюка. Но мне – ни слова упрека:

– Взял новую книгу?

– Взял.

Офицер кивнул и задумался о чем-то своем, полагая, что разговор окончен, и я сейчас уйду с юта в свой кубрик. Но мне было не ясно:

– А что, старпом не вернулся?

– Давно уже на борту, – удивился дежурный. – А зачем он тебе?

Я честно признался:

– Так встретились мы с ним на тропинке. Он ничего не сказал?

Офицер озадаченно покачал головой:

– Ничего.

Пожал я плечами и пошел к себе в кубрик, думая о том, как же старпома поразило то, что матросы не только водку пьют, но и Аристотеля читают. Он даже забыл наказать и меня, и дежурного офицера. Зверюга…

Бумажный капитан

Мне несколько раз везло с берегом. Везло, потому что заметки в военную прессу писал. Благодаря этому и в отпуск поехал: положено было наградить ко дню советской печати самого активного военкора флотилии, вот меня газета и выдвинула, а начальник политодела подписал. Так я и побывал дома. Но перепала мне от газеты «На страже Родины» и еще одна большая радость – стажировка в редакции. Сотрудники там были замечательные, меня ценили и хотели помочь после окончания срочной службы найти себя: выучиться на журналиста и работать в газете. А чтобы я предварительно поднатаскался в профессии, пригласили поработать немного в самой редакции, перенять опыт старших товарищей.

Начальник корабельной типографии – капитан-лейтенант и хороший дядька, которому нравились мои заметки, – с легким сердцем был готов отпустить будущего полноправного коллегу на берег. Но старпом заартачился:

– На корабле недокомплект экипажа, а тут ни с того ни с сего матроса на месяц отпустить? По боевому расписанию кто за него зенитчикам помогать будет?

Добавил масла в огонь и «помоха»:

– И на юте у нас вахтенных не хватает…

А как назло, никаких учений у нас в это время нет и не предвидится: так и так у стенки стоим, мелким профилактическим ремонтом занимаемся. Но ведь со старпомом и «помохой» не поспоришь. Так что махнул я рукой…

Однако через неделю все уладилось. В корабельной канцелярии закончилась бумага для приказов и других официальных документов. Ее поставляют как раз из типографии газеты. Писаря туда, как обычно, запрос отправили, а им мои старшие коллеги:

– Вы с какого корабля? Это, где матроса на стажировку в нашу редакцию не отпускают? – И не дали положенной бумаги, мол, ревизия идет напополам с учетом. – Обращайтесь через месяц. Может, тогда что и получится…

Писаря все старпому передали. Тот намек понял, и, хотя очень ему не хотелось свое решение менять, деваться было некуда – документооборот грозил полностью застопориться. Так что отпустил меня.

Прибыл я в редакцию. А там уже стопки бумаги для нашего корабля приготовлены:

– Сам отдавай.

Таскаю я бумагу на «суворовский» баркас и вспоминаю историю «табачного» капитана. Продали его в обмен на табак по весу. И я бумаги на «Суворов» отправил примерно столько же, сколько сам вешу. Стало быть, я – «бумажный» капитан.

«Не оправдал доверия»

Во время стажировки в редакции все было замечательно. Я мотался по гарнизонам и кораблям Сахалинской флотилии, наблюдал за артиллерийскими и ракетными стрельбами, участвовал в постановке огромных океанских миноторпед. Прибывая на очередной борт, представлялся замполиту, который всегда глядел на меня насторожено: ничего, что с виду обычный матрос, но ведь такого понаписать может. Так что на кораблях меня встречали по высшему рангу – вкусно кормили и даже сквозь пальцы смотрели на мое неположенное курение в кубрике.

Днем, после возвращения с заданий, я писал по две, а то и по три заметки в номер. Вечерами пьянствовал с типографским матросами и дежурным по подразделению офицером. Когда не хватало припасенного заранее, одевал гражданскую одежду и шел с «дипломатом» за винищем. Патрули с подозрением смотрели на лицо явно «призывного» возраста, но в их компетенцию не входило проверять документы у гражданских лиц.

Ночью, пошатываясь, мы выбирались за территорию типографии и бродили по частному сектору Заветов Ильича, то тут, то там стуча в запертые ворота:

– Машка, Машка, выходи!… Юля, Юля, ну, ненадолго, нам совсем чуть-чуть…

В выходные дни парились в типографской, с любовью построенной баньке, играли в бадминтон. Ну и еще заведующий отделом культуры отправлял меня в субботу по увольнительной на задание:

– Напиши про эти идеологически чуждые нам танцы-шманцы-обжиманцы… Покритикуй бессовестное и бескультурное времяпрепровождение…

Я чуть не бежал на танцплощадку. С удовольствием слушал новые, появившиеся в последнее время песни:

А еще:

Осваивал движения быстрого танца, который ныне танцевали совсем по-другому. И, конечно, прижимал к себе, что есть мочи, мягкое девичье тело во время «медляка»…

Завотдела так и не дождался от меня критического материала о танцах. Рубанул рукой:

– Эх, не оправдал ты доверия! Не оправдал!..

«То в газете, то в карцере!»

Назначили нам нового заместителя командира корабля по политической части. Стал тот потихоньку знакомиться с личным составом. Про меня, конечно, тут же узнал, потому что обязан флотскую газету читать. Но и лично познакомился со мной очень быстро. Обходил «большой зам» кубрики и заодно заглянул в карцер. А я как раз там с товарищами за распитие браги в честь дня Военно-морского флота прохлаждаюсь: лежу на шконке, «Угрюм-реку» читаю. Распахивают «броняшку»:

– Выходи. Заместитель командира корабля по политической части желает познакомиться с арестантами.

Вышли: каждый представился, объяснил, кто – за что. Я тоже назвал фамилию. И смотрю, «большой зам» очень внимательно ко мне присматривается. Наверное, сообразил: «Ага, тот самый корреспондентишко». Но ничего не сказал. Записал только что-то в блокнот, на том и расстались.

Отсидел-отлежал я свои трое суток, книжку дочитал. Вышел. Служу в типографии, набираю шрифт для корабельной газеты «На боевом посту», как и раньше. И, конечно, еще заметки с борта «Суворова» строчу в «На страже Родины». «Большой зам», разумеется, их читает, но ничего мне при случайных встречах не говорит.

Но опять я провинился через пару недель – приказ старпома два раза не выполнил, чуб свой не укоротил. Так что снова в карцере сижу-лежу и заодно в газету пишу заметку о культурном досуге советских матросов.

Распахивают «броняшку»:

– Выходи. Заместитель командира корабля по политической части хочет посмотреть, кто у нас тут в этот раз.

Выхожу. «Большой зам» меня как увидел, так просто руками всплеснул:

– Интересная у тебя служба: то в газете, то в карцере, то в газете, то в карцере…

Впередсмотрящий

Туман, слышны удары в баковую и ютовую рынды, чуть ли не нависает над волнами впередсмотрящий: выискивает в серой пелене огни и силуэты судов. Чертовски здорово звучит это слово: впередсмотрящий! Скажешь его, и как будто ты уже не на современном корабле с радиолокационными станциями, а на старом паруснике, и все надеются только на тебя. Судьба корабля, судьба всего экипажа зависит только от твоих зоркости и усердия…

«Капитан-лейтенант Шариш»

Хотя на действующий корабль отбирают лучших представителей призывной расы, но попадают на борт и экземпляры из Средней Азии, которые по-русски ни бэ, ни мэ. Учатся они великому и могучему уже по ходу службы. Ну, и заодно осваивают корабль, свои обязанности, знакомятся с товарищами и командирами.

Один из таких вновьобучаемых никак не мог взять в толк звание своего командира. Ему объясняют:

– Он – капитан-лейтенант. Шаришь?

Матрос понятливо кивает головой:

– Капитан-лейтенант Шариш.

Ему – подзатыльник:

– Ну, ты даешь! Он – капитан-лейтенант. Шаришь?

Матрос снова повторяет

– Капитан-лейтенант Шариш.

Так и прозвали этого матроса «Капитан-лейтенант Шариш».

«Где пангани?»

У боцманов был один очень сообразительный матрос. Он до военной службы читал книги про море и поэтому только смеялся вместе со всеми, когда его посылали на клотик «за чаем» или считать «забившихся в шпигат» матросов. Но все-таки «прокололся» он в один из своих первых дней пребывания на корабле.

Сыграли аврал. Главный боцман спросил:

– Где пангани?

Сообразительному молодому матросу слово показалось очень знакомым, и он, не раздумывая, показал на один из хозяйственных рундуков. Все вокруг просто рухнули от хохота. Впрочем, не все. Не смеялся старшина 2 статьи Давид Пангани.

Антихрист

Раз стоял я по зиме ютовым во Владивостоке. В тулупе и в валенках, то прогуливаюсь по палубе, то на стенку по трапу сойду перекурить. Время еле течет. Даже поговорить не с кем, потому как вахтенный офицер по какому-то делу в рубку отошел. И тут на палубе лючок один открылся. Под ним – кубрик корабельных химиков. Им, видать, жарко стало, вот они и открыли лючок, несмотря на то, что наверху подмораживает.

Я глянул вниз и понял, почему жарко им: у телевизора скучились, кино смотрят. Мне, конечно, тоже захотелось культурно досуг провести, вахту скоротать. Но не так-то просто оказалось телевизор смотреть с верхней палубы: экран только с определенного угла виден. И так я пробовал, и так пытался, долго не выходило, но все-таки нашел решение: встал перед лючком на колени – благо в высоких, по колено, валенках. Толстый тулуп, как кресло сложился: тепло в нем и удобно перед телевизором сидеть.

Минут десять в полном комфорте кино смотрел. Потом слышу: бежит ко мне кто-то по верхней палубе. Оборачиваюсь – вахтенный офицер. Лицо бледное:

– Ты что тут творишь?

Не понимаю, в чем дело:

– Ничего особенного.

– Кому молишься?

– Никому!

Надо сказать, что крейсер стоял тогда у своего тридцать третьего причала точнехонько напротив «Белого дома» – штаба Тихоокеанского флота. Можно сказать, под окнами кабинета командующего флотом. Так вот, оказывается, тот взглянул сверху и увидел, что на «Суворове» вахтенный на коленях. Велел узнать, почему матрос на глазах всего штаба флота и Владивостока молится.

Вахтенный офицер тряс головой:

– Молись теперь, что б мне за тебя строгача в личное дело не влепили! Надо ж было с тобой, верующим, связаться. Не доглядел!

А какой из меня верующий? Атеист я с детства. Да, бабка меня окрестила, не спрашивая родителей. Но крестик, который мне на шею повесила, выбросил я в бурьян, а бабке за иконостас зайчика – свою любимую игрушку – поставил. Начала бабка по привычке на угол креститься и обомлела, увидела, что из-за иконки божьей уши торчат. Чуть в обморок не грохнулась:

– Ох, антихрист…

Но любила меня бабка. Не наказала. Знала, наверное, что и без нее найдется, кому меня по жизни наказывать. Лежу, уж не помню по какому разу, в карцере и ее во сне вижу. Поит меня молоком козьим:

– Пей внучек, будь здоров…

А во дворе дед Спиридон дрова пилит. И пила так напевает:

– Дед Спи-ри-дон… Дед Спи-ри-дон…

Как же хорошо спится антихристу в карцере…

Белый домик

А летом стоял «Суворов» у стенки в Бяудэ. Пришла хлебовозка. Из нее вылезла сопровождающая и попросила меня:

– Пока ваши все документы оформят, ты меня отведи в белый домик.

– В какой еще белый домик? – я не сразу понял, подумав в первую очередь, конечно, о штабе флота, который во Владивостоке. И что это за дела у хлебной сопровождающей в «Белом доме»?

– Какой-какой, – недовольно и нетерпеливо заговорила женщина, – ну, надо мне, понимаешь, надо!

Посмотрел я, как она переминается с ноги на ногу, и до меня дошло:

– А… Сейчас…

Подошел к дежурному офицеру:

– Такое дело: женщина в гальюн просится.

Тот глянул на сопровождающую, на голый причал, на берег без единого кустика, махнул рукой:

– Веди!

Позвал ее за собой:

– Идемте.

Хотел было завести ее в первый же гальюн, который находится в корме корабля. Но уже у самого трапа, ведущего вниз, сообразил: гальюн на восемь толчков – никаких дверей-кабинок и постоянно набит под завязку, потому что сюда с десятка кубриков матросы ходят. Как же она там расположится?

Пошли по верхней палубе дальше, поднялись на шкафут. Я соображаю: индивидуальные гальюны есть только во флагманском отсеке – в каюте комбрига, начштаба и командира корабля. Глупо будет зайти к командиру и сказать:

– Я к вам в гальюн женщину привел. Разрешите?

В помещения комбрига и начштаба постороннего человека тоже не пригласишь. Но сообразил: в старпомовском коридоре гальюн всего на два очка и дверь есть. Она, правда, без защелки, но можно вход перекрыть.

Так и поступил. Женщина зашла в гальюн, а я встал перед «броняшкой», охраняя подходы, и даже не пустил пытавшегося войти командира БЧ-7:

– Нельзя туда. Занято!

«Бычок-7» выпучил глаза на матроса с нарукавной повязкой и штык-ножом на поясе:

– Уже возле гальюна старпом охрану выставил! Зверюга, посрать свободно не даст!

Ну и еще по матери выругался, ушел.

Честно говоря, об этом случае я не собирался никому рассказывать. Но куда деться, когда сменился и пришел в кубрик, там уже все о случившемся знали:

– Ну, Матроскин, расскажи, как ты бабу охранял, пока она на толчке сидела!..

Броненосец «Суворов»

Из материалов, посвященных Цусимскому сражению во время Русско-японской войны 1904–1905 годов:

«Будучи флагманским кораблем вице-адмирала Рожественского, "Суворов" возглавлял колонну броненосцев, следуя первым мателотом в колонне 1-го броненосного отряда.

В 13:49 левая носовая 6" башня броненосца начала пристрелку. В 13:52 японский флагман "Микаса" открыл огонь по "Суворову" с дистанции 34,5 кабельтова (примерно6,3 км).

В 13:54 огонь по "Суворову" открыли "Сикисима" и "Асахи", в 14:02 – "Фудзи". Пользуясь преимуществом в скорости, японский 1-й боевой отряд удерживал "Суворова" на траверзе 3–4 мателота, пересекая курс русской эскадры и охватывая ее голову. В первые же минуты боя на "Суворове" вышли из строя сигнальные фалы, а из-за града осколков сигнальщики не могли выйти на мостик, чтобы воспользоваться флажным семафором. Флагман утратил управление эскадрой. В начале третьего Рожественский приказал отвернуть на несколько румбов вправо, чтобы увеличить дистанцию между собой и противником, но "Микаса" тоже изменил курс.

В 14:08 на "Суворове" возникли сильные пожары. Около 14:18 японский флот охватил голову русской эскадры настолько, что "Суворов" оказался на траверзе крейсера "Ивате", в результате чего почти все корабли 2-го броненосного отряда перенесли огонь на русский флагман. Броненосец заволокло дымом, и японцы временно перенесли огонь на другие русские корабли.

В 14:32 осколки снаряда проникли через щель в броневую рубку "Суворова", убив и ранив почти всех находившихся там, в том числе и самого Рожественского. Потеряв управление, броненосец начал описывать циркуляцию вправо, увлекая за собой другие корабли. Но командир "Императора Александра III" быстро разобрался в ситуации и вернулся на прежний курс. "Суворов", описав полный круг, прорезал строй русской эскадры между "Сисоем Великим" и "Наварином". Броненосец пытался управляться машинами, рыская из стороны в сторону. Оказавшись между двух эскадр, он подвергся ожесточенному обстрелу, лишившись всех труб и мачт и почти всей артиллерии. Рожественский был ранен вторично.

В 15:03 на отставший броненосец в тумане вновь наткнулся японский 1-й боевой отряд. "Микаса" выпустил по нему торпеду и повернул, разыскивая русскую эскадру. Около 15:10 на "Суворов" наткнулся 2-й боевой отряд японцев. Броненосные крейсера Камимуры открыли огонь с дистанции в 11 кабельтовых, а в 15:17 "Якумо" и "Азума" выпустили по торпеде. "Суворов" был охвачен пламенем, и огонь по нему прекратили. Проходившие мимо главные силы русской эскадры пытались прикрыть своего флагмана огнем. В 15:21 авизо "Чихая" выпустил в "Суворова" две торпеды с дистанции 8,5 кабельтовых.

В 15:27 на русский флагман пошел в атаку 5-й отряд японских истребителей, выпустивший пять 457-мм торпед с расстояния 2–4 кабельтова. В 15:30 "Камимура" лег на курс, параллельный курсу русской эскадры. Шедший зигзагами между противниками "Суворов" опять подвергся ожесточенному обстрелу. В начале шестого "Микаса" и "Сикисима" вновь выпустили в "Суворова" торпеды. В это же время вблизи кормовой башни броненосца разорвался 6" снаряд, снесший обрубок грот-мачты.

В 16:15 броненосец, шедший со скоростью 10 узлов, опять прорезал колонну русских кораблей и в 16:28 был атакован 4-м отрядом истребителей. "Асагири" и "Мурасаме" выпустили по одной, а "Асасиво" – две торпеды в правый борт "Суворова", после чего "Асагири" и "Мурасаме" повторили атаку слева. Броненосец отстреливался единственной оставшейся 75-мм пушкой в кормовом каземате, но его прикрыли огнем остальные русские корабли, которые успешно отогнали от флагмана 3-й отряд истребителей. В начале шестого миноносец "Буйный" снял с "Суворова" часть штаба эскадры во главе с тяжело раненым Рожественским. Миноносец "Бедовый", которому было приказано снять оставшуюся часть штаба, приказ не выполнил.

Около 18:00 2-й боевой отряд, проходя мимо, с дистанции в 60 кабельтовых вновь обстрелял "Суворова" и задержавшуюся возле флагмана плавмастерскую "Камчатка". В седьмом часу оба корабля были потоплены японскими крейсерами 6-го боевого отряда и миноносцами. С "Суворова" не спасся ни один человек.

Эскадренный броненосец "Князь Суворов" был исключен из списков флота 15 сентября 1905 года…»

«Матрос без мата, как солдат без автомата»

Некие исследования констатируют: «Во время Второй мировой войны при внезапном столкновении с силами японцев американцы быстрее принимали решения и, как следствие, чаще побеждали. Это происходило потому, что средняя длина слова у американцев составляет 5.2 символа, тогда как у японцев 10.8. Следовательно, на отдачу приказов уходит на 56 % меньше времени, что в коротком бою играет немаловажную роль. В русском же языке средняя длина слова составляет 7.2 символа, но при критических ситуациях русскоязычный командный состав переходит на ненормативную лексику – и длина слова сокращается до 3.2 символов в слове, т. к. некоторые словосочетания и даже фразы заменяются одним словом. Например, длинное предложение «Приказываю немедленно уничтожить вражеский танк, ведущий огонь по нашим позициям!» заменяется на короткое «Е. ни по этому х. ю!..»

Многие исследователи флотского языка также ссылаются на следующие известные примеры «сокращений»:

«– Где бревно?

– Х.й его знает, говорят, на спутнике макаку чешет.

Перевод:

– Где капитан Деревянко?

– Не знаю, но, говорят, что работает по закрытому каналу связи и отслеживает американские испытания прототипа торпеды Мk-48…

– Серега, проверь. Димка передал, что канадчик в твоем тазу залупу полоскает.

Перевод:

– Сергей, Дмитрий доложил, что в Вашем секторе канадский противолодочный вертолет ведет акустическое зондирование.

– Юго-западнее вашего пятого, плоскожопый в кашу срет, экран в снегу.

Перевод:

– Юго-западнее вашего пятого военно-транспортный самолет сбрасывает легкие акустические буйки в районе возможного расположения подлодки серии К, на экране радара множество мелких объектов.

– Главный буржуин сидит под погодой, молчит.

Перевод:

– Американский авианосец маскируется в штормовом районе, соблюдая радиомолчание.

– Звездочет видит пузырь, уже с соплями.

Перевод:

– Станция оптического наблюдения докладывает, что американский самолет-заправщик выпустил топливный шланг.

– У нас тут узкоглазый дурака включил, мол, сорри, с курса сбился, мотор сломался, а сам дрочит. Его пара сухих обошла, у них Береза орала.

Перевод:

– Во время учений флота, южно-корейское судно подошло близко к району действий, сославшись на поломки. При облете парой Су-15 сработала радиолокационная станция предупреждения «Береза».

– Гони его на х. й, я за эту желтуху не хочу пиз. ы получить. Если надо, пусть погранцы ему в пердак завернут, а команду к нашему особисту сказку рисовать.

Перевод:

– При попытке покинуть район, лишить судно хода и отбуксировать».

Как мы видим, в поговорке «матрос без мата, как солдат без автомата» есть доля истины. Но только доля: не всегда оригинал короче «перевода» …

Двутыщногий тыщахрен

Вот как этот процесс был организован в военных учреждениях царской РоссииРосииР. В архивах сохранился «Приказ по … Училищу 18 февраля 1890 г., №…:

Дабы обезопасить юнкеров от заразы сифилисом при половых отправлениях, устанавливается следующее:

1. Для посещения юнкерами мною избран дом терпимости …

2. Дни посещения назначаются: понедельник, вторник и четверг.

3. Для посещений этих устанавливается очередь взводная…

4. В дни, указанные для посещения, от 3 до 5 час. по полудни, врач Училища предварительно осматривает женщин этого дома, где затем оставляет фельдшера, который обязан наблюдать: а) чтобы после осмотра врача до 7 час. вечера никто посторонний не употреблял этих женщин; б) чтобы юнкера не употребляли неосмотренных женщин или признанных нездоровыми; в) осматривать члены юнкеров до сношения с женщинами и отнюдь не допускать к этому больных юнкеров и г) предлагать юнкерам после совокупления немедленно омовение члена жидкостью, составленной для этого врачом Училища…

5. Вместе с врачом отправляется взводный унтер-офицер очередного взвода. По окончании осмотра он возвращается в Училище и докладывает дежурному офицеру, сколько юнкеров могут сегодня посетить дом …, считая на каждую допущенную врачом для совокупления женщину по 3 юнкера.

6. Получив это сведение, дежурный офицер приказывает ему приготовить тотчас после обеда команду указанной численности, имеющих желание совокупляться. Начальником этой команды должен быть взводный унтер-офицер очередного взвода, который и отвечает вполне за соблюдение указанных правил и вообще порядка в команде. Он обязан оказывать полное содействие фельдшеру в осмотре и омовении членов юнкеров, в чем все они обязаны подчиняться требованиям Начальника команды…

8. Юнкера не могут посещать другие дома терпимости, кроме …, и вообще никуда не отлучаться, за что отвечает начальник команды.

9. Также юнкера во все время отпуска для совокупления обязаны соблюдать порядок и тишину.

10. Всякие недоразумения в доме терпимости с женщинами устраняются взводным унтер-офицером, который по возвращении докладывает дежурному офицеру.

11. По моему уговору с хозяйкой дома во время осмотра врачом до 7 час. веч. и до ухода юнкеров посторонние лица в дом не допускаются, а потому в случае появления таковых не должно вступать с ними в переговоры, а доложить потом дежурному офицеру и мне.

12. Плата за визит устанавливается 1 р. 25 к. и при том допускается за эти деньги совокупиться только 1 раз и в течение не более 1/2-часа времени.

13. Расчет юнкера ведут сами. При этом они должны помнить, что более позорного долга, как в доме терпимости, не существует…»

Прежние традиции отчасти хранят и современные матросы американского флота – свободно посещают бордели на берегу, разлагаясь, таким образом, морально и физически. И только советские моряки блюдут ум, честь и совесть трудового народа. Доказательством того является то, что каждое утро тыща матросов «Суворова», выходя в трусах на физзарядку, как один, демонстрируют пышущую социалистическим здоровьем эрекцию.

Да что там матросы! В один из теплых дней эрекция возникла даже у самого крейсера – участника флотского соревнования в честь 26 съезда КПСС!

Дело было так: Бяудэ, воскресенье. Часть офицеров сошла на берег, часть спала по каютам. Дежурный каплей ушел из рубки перекусить. Все, казалось, и дальше будет дышать спокойствием. Однако ближе к вечеру крейсер стал быстро возбуждаться. Матрос пробежал по верхней палубе в кубрик дальномерщиков-визирщиков. Через несколько секунд выбежал обратно, но уже не один. За ним к трапам, ведущим на надстройки, бросилось человек пятнадцать.

Через минуту носовой КДП был развернут в сторону берега. В дальномеры и визиры стало видно то, что до этого случайно заметил в бинокль один из сигнальщиков: на сопке в двухстах метрах прямо над кораблем парочка предавалась любовным утехам. При увеличении дальномера в двадцать восемь раз, все детали происходящего были видны как на экране телевизора. Так как окуляров у оптических приборов не хватало на всех желающих посмотреть, то установили очередь: сменялись через каждые полминуты по секундомеру.

Увлеченная своим делом парочка не замечала, что крейсер возбуждается все больше и больше. Новость о происходящем на сопке облетела все кубрики. Вскоре в нужную сторону был нацелен не только носовой, но и кормовой КДП. Туда же блеснул оптикой и стабилизированный пост наводки дивизиона универсального калибра. Медленно стали разворачиваться и башни главного калибра – первая, за ней вторая, четвертая – в них тоже были, хоть и расстроенные, но приближающие дальномеры. На мостике висела толпа, передававшая из рук в руки пару штурманских биноклей.

Имеющейся в наличии оптики не хватало на всех желающих посмотреть Тогда был вскрыт арсенал, из которого по рукам пошли малые переносные дальномеры и множество запасных биноклей. Матросы стояли в очереди у постов с оптикой, сидели на палубе, держа в руках дальномеры и бинокли. Все смотрели в одну точку. Как будто наблюдали за редким астрономическим явлением.

Нет, корабль напоминал вовсе не астрономическую обсерваторию. Он источал так много тестостерона, что более походил на возбужденное животное или насекомое. Россыпь его блестящих «глаз» – оптика всех мастей – и длинные, поднятые на угол возвышения «члены» – артиллерийские орудия – были направлены в одну точку. Сотни возбужденных матросов, как сотни сперматозоидов, тянулись глазами и телами, стремились выплеснуться туда – на берег, на сопку, в ту самую, прикрытую со стороны моря чьей-то задницей точку. Казалось, еще немного, и корабль вздрогнет, выстрелит, бабахнет!

Но пока возбуждение на эрегированном артиллерийскими стволами корабле продолжало нарастать, солнце пошло на закат. Происходящее на берегу стало видно значительно хуже. Как ни умоляли матросы природу, но небесное светило не собиралось менять свои привычки: стало опускаться за сопки. Бухту накрыли сумерки: парочку стало невозможно различить даже в мощные дальномеры. И тогда, тогда, чтобы все вновь увидеть, разглядеть в деталях, сигнальщики направили на точку два мощных прожектора!

Несколько секунд он и она лежали совершенно парализованными. Потом, как две кошки, бросились в разные стороны, подхватывая на ходу одежду. Разочарованные сигнальщики еще пошарили по сопке прожекторами. Но уже никого не нашли. Кино окончилось…»

Рука Темнова снова потянулась к груди, к книжке «Боевой номер», но та лежала сейчас вместе с одеждой в рундуке. Слазить со шконки не стал. Улыбнулся, вспомнив, как ему достался этот черный, свившийся колечком волосок. И тут же погрустнел: все-таки нужно было отправить чертово письмо: «…хочу купить себе новую бескозырку, а то старая совсем поистрепалась…»