Сбежав из кубрика, Воронок некоторое время раздумывал, куда податься. Объявили штормовое предупреждение, и теперь на ют для перекура выходить было нельзя. К тому же и «бычка» Сергей лишился, так неудачно заглянув под башню ДУК. Наконец, сообразив, где можно найти и курево, и так ему необходимые несколько минут покоя, пошел по коридору. Делая каждый шаг, приходилось широко расставлять ноги, чтобы держаться на ощутимо кренящейся палубе.

Миновав несколько кубриков, Воронок услышал звуки губной гармошки. Кто-то как ребенок забавлялся с незнакомым музыкальным инструментом: просто дул в отверстия, не понимая, как же на самом деле извлекаются мелодичные звуки.

Сергей пошел на шум. Переступив комингс кубрика радиометристов, увидел гармошку в руках усатого, лежащего на «шконке». Соседи-«годки» его уговаривали:

– Брось! Надоело!

У Воронка замерло сердце. Однако он все-таки осмелился подать голос:

– Можно, попробую? Я – музыкант.

«Годок» равнодушно протянул ему гармошку. Осмотрев, ощупав инструмент, Сергей нашел знакомые буквы «ППС». Теперь его сердце заколотилось сильно и часто: Воронок не мог поверить, что это та самая гармошка, его гармошка. Оперевшись на пиллерс, он приложил инструмент к губам и заиграл «Как-то по проспекту с Манькой я гулял…» Усатые одобрительно переглянулись и закивали:

– Вот как надо музыку изображать…

Сергей сыграл им еще «Гоп со смыком». Потом «изобразил» «По диким степям Забайкайлья». «Годки» тихо внимали протяжным, тоскливым звукам, а Воронок, извлекая их, пытался понять, как его гармошка попала на корабль? Инструмент у него украли в полуэкипаже. Получалось, что стащил кто-то из своих во время прохождения курса молодого матроса и потом привез с собой на корабль, отдал «годку». Но также было возможно, что спер гармошку кто-то из командной роты экипажа, а потом на что-то променял одному из временно прикомандированных старшин «Суворова». Впрочем, Сергею было не важно, как гармошка добралась до корабля. Главное, она снова была в его руках.

Воронок с сожалением оторвал инструмент от губ. Кто-то хлопнул его по плечу:

– Шаришь! Здорово!

Сергей скрепя сердце протянул гармошку хозяину. Но один из «годков» остановил высунутую было навстречу руку товарища:

– Да отдай ты эту гармошку «мышонку». Ни себя, ни нас мучить не будешь. А он нам концерты станет устраивать. – Обратился к Воронку: – Будешь играть, как позовем?

Сергей, не веря своему счастью, кивнул несколько раз:

– Да, да, конечно…

За гармошку отца он был согласен и играть всю ночь, и хоть петь, хоть плясать.

– Забирай, – великодушно отмахнулся владелец гармошки. – Теперь – твоя. А как захотим послушать, так зашлем за тобой «карася»…

На радостях Воронок сыграл «годкам» еще несколько мелодий: и грустных, и задорных. Когда его отпустили, сунул гармошку в карман и весело, широко расставляя ноги, зашагал туда, где мог, наконец, расслабиться. Подойдя к нужной «броняшке», постучал условленным стуком. Открылось специальное окошечко, на него зыркнули, узнали:

– А, земеля! Ну, заходи!

Воронок был просто на седьмом небе: после стольких невзгод ему повезло два раза подряд. Во-первых, он снова обрел гармошку отца. А во-вторых, Соломон сейчас оказался именно в посту, а не где-нибудь в другом месте.

Его земляк служил в БЧ-4, отвечал за особо секретный канал связи. Хотя пост Андрея Соломонова размещался на крейсере, но входил он в состав центра связи флотилии. Посещать особо режимное помещение имели право только два сменщика земляка по круглосуточному дежурству, командир боевой части и еще особист. Даже командир корабля не имел допуска. Андрей рассказывал Сергею, что в пост как-то ломился пьяный старпом, но он не впустил второго человека на корабле и получил за это благодарность от командира БЧ.

Однако то, что нельзя офицерам, можно земляками и «корефанам». Железная дверь перед Воронком распахнулась, и он вошел в маленькое помещение, сплошь заставленное огромными серыми ящиками радиоаппаратуры. Захлопнув за Сергеем «броняшку», земляк кивнул на одно из двух кресел, привинченных к палубе рядом с маленьким столиком:

– Садись! Хочешь чая, курить?

Не дожидаясь ответа, налил в стакан воду, сунул кипятильник. Пока вода не забурлила, Воронку пришлось придерживать емкость. Стакан так и норовил съехать со стола, кренящегося вместе со всем кораблем. Соломон тем временем достал пепельницу, сигареты и спички.

В посту поддерживался заданный режим температуры и влажности. Тихо шуршала вентиляция. Было и не жарко, и не холодно. Воронок чувствовал себя на верху блаженства, спокойно сидя в мягком, удобном кресле, отхлебывая сладкий чай, затягиваясь «БТ» – дорогой болгарской сигаретой с фильтром. Он даже зажмурился от удовольствия.

– Только не засни! – усмехнулся земляк. – Как дела? Часто бьют?

Воронок вздохнул и кивнул. Соломону можно было рассказать обо всех своих неприятностях. Андрей был родом не из Луковки, деревни Сергея, но из того самого райцентра, в котором училась в техникуме Марина и из которого повезли Воронка на Дальний Восток. На корабле служило еще несколько человек из Челябинской области, но каждый матрос особо ценил наиболее близкого земляка. Из района, в который входила Луковка, на корабле было только два человека: Соломон и Воронок.

Земляк махнул рукой:

– Не бери близко к сердцу. И меня тоже били. Всех нынешних «годков» били. Только не все это помнят теперь, когда сами бьют…

– И тебя били? – искренне изумился Сергей, глядя на крепыша Соломона.

– А как же, – усмехнулся тот, – такие здесь законы. Я тоже все прошел, был и «мышью», и «карасем», и «полтарашником». Только мне повезло чуть больше: в нормальную боевую часть попал. А музыканты… Гнилая у вас команда. И командир ваш гнилой, и обычаи ваши гнилые. У нас в подразделении каждый стирает только для себя, не как у вас. Мы же не стройбатовцы какие-то…

– Да, – согласно кивнул Воронок, – не думал, что в морфлоте так может быть…

Соломон пристально посмотрел на него:

– Ты в «шараге», ну, в ПТУ, учился?

– Нет.

Андрей понимающе качнул головой:

– Конечно, тогда тебе особенно трудно. Я вот на газосварщика учился. На первом курсе тяжеловато пришлось: много придурков вокруг было, «выпускники» на всех наезжали. Все время приходилось драться, но против всех ведь не устоишь. Систему, брат, ее в одиночку не прошибешь. Хоть ты Геракл будь, скопом навалятся и пизд…ей навешают так, что мама не горюй. А потом еще и из работ всяких вылазить не будешь. Поэтому подчиняться приходится старшим. Кто старше, здоровее, тот и командует. К концу «шараги» это уже я «гнул» первокурсников: «Сигаретку! И на пивко! Мама сегодня не дала? Ты мне сегодня дашь! Мухой!»

Соломон заварил и себе чая, тоже закурил:

– Так что здесь все такое же. Все, как в «шараге» – ничего нового. Только ты раньше с этим не сталкивался. А мне вот пришлось побывать и на Русском острове, и в твоем экипаже. В Ванино я молодое пополнение привез. В командировку в Москву за ним летал, – гордо тряхнул головой. – Даже пару раз удалось в город выбраться. По Красной площади гулял, по улице Горького…

– Ух, ты, – искренне позавидовал Воронок. Ему тоже захотелось в командировку в Москву.

А земляк продолжал рассказывать:

– Привез из столицы призывников в экипаж, где ты был, и меня еще оставили с ними курс молодого матроса проводить. Да, там, конечно, для «мышей» не жизнь, а малина. Командуют такие же, как и я, прикомандированные старшины с кораблей. А нам, в отличие от постоянной командной роты экипажа, просто лень молодых «строить»: мы больше «бухали» и в «самоволки» бегали. Поэтому там у новобранцев, как и у тебя, просто пионерский лагерь получается, и приходят «мыши» на корабль с экипажа еще не готовые. Вот с Русского острова – другое дело…

– Не готовые, – согласно кивнул Воронок и попросил: – Расскажи мне про Русский остров. А то все про него знают, а я…

Соломон тоже кивнул и достал из какой-то шкеры альбом, который, видимо, готовил к ДМБ. На обложке – профиль крейсера, подпись загогулистым шрифтом: «Хрейсер Суворов». Воронок перечитал про себя еще раз и подумал, что, наверное, все-таки «Крейсер Суворов».

Сергей раскрыл альбом. На первой странице – слова:

"Корабль… Как передать вам это понятие, которое для моряка заключает в себе целый мир? Корабль – это его дом, родной дом, где он живет, учится, отдыхает. Корабль – это его семья, близкие ему люди, связанные с ним боями и заботами, горем и радостью, общей единой целью, общностью поступков и мыслей, великим чувством боевого товарищества, узы которого нерасторжимы, ибо они – из горячей крови, проливаемой тут же, на палубе, рядом…»

Воронок принялся листать альбом. Фотографии из Ванино, Совгавани, Владивостока, Москвы и еще из заграничных портов. На последней странице вклеен отпечатанный в типографии документ:

«СПРАВКА ДЛЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНЫХ

За три года службы в ВМФ на Краснознаменном Тихоокеанском флоте на артиллерийском крейсере «Александр Суворов» был совершен один дальний поход.

Пройдено два океана: Тихий, Индийский; восемь морей: Охотское, Японское, Восточно-Китайское, Филиппинское, Южно-Китайское, Аравийское, Андаманское.

Всего пройдено 49320 миль или 91168 километров, что составляет более двух оборотов вокруг земного шара по экватору.

Совершены заходы в иностранные порты:

Вьетнам – бухта Камрань

Мозамбик – порт Мапуту

Маврикий – порт Луи

Йемен – порт Аден

Эфиопия – о. Дахлак

Шри-Ланка (о. Цейлон) – порт Коломбо.

10 февраля 1981 г. в 15.00 пересечен экватор Ш-00°00′0″ Д-56°16′0″^»

– Вот здорово! – вырвалось у восхищенного Воронка.

– Не там смотришь, – усмехнулся Соломон и открыл альбом на том месте, где между страницами с фотографиями была вклеена калька. На ней – рисунок острова на карте и подпись:

«Кто прошел остров Русский, тому не страшен Бухенвальд».

Соломон прочитал эти слова вслух, и усмешка сошла с его лица. Земляк вздохнул и затянулся сигаретой:

– Рассказать тебе про Русский остров… Слушай. На Русском располагается Ворошиловская батарея. Она прикрывает Владивосток двумя трехорудийными броневыми башнями. Их сняли с линкора "Михаил Фрунзе". Калибр орудий – 305 мм, вес одного снаряда – почти пятьсот килограмм. Бьют эти пушки на 35 километров, а 300-миллиметровая броня башен позволяет выдержать даже ракетный удар. Вся батарея упрятана под землю на глубину в 25 метров, – Соломон снова затянулся. – Но больше известен Русский остров не батареей, а учебкой – учебными отрядами по разным военно-морским специальностям: комендоры, связисты, баталеры…

Помню, как нас привезли сначала в экипаж во Владивостоке. Там были трехъярусные шконки. Блин, я спал на второй, а надо мной один толстый Вася! Когда он поворачивался на бок, то сетка меня по носу била… Но там были всего пару дней. Потом нас как раз на Русский остров и отправили. Жили в казармах. Вонь стояла жуткая. Потому что ни ноги помыть, ни носки постирать нет никакой возможности. А днем строевые занятия – ноги потеют, у всех поголовно гнить начали. Но не это самое страшное. Голод. Я знаю, как кормят в ванинском экипаже. Не хватало, да?

Воронок кивнул, вспомнив пустой суп и ложку каши. Соломон снова вздохнул:

– Ты не знаешь, как кормят на Русском острове… От экипажевского пайка четвертая часть. Все остальное уплывает, то ли еще не доходя до камбуза, то ли уже с него. А если посылку получишь из дома с продуктами, так даже из нее сразу же самое вкусное офицер дежурный заберет, а остальное – старшины из командной роты. Я родителям написал, чтобы ни денег, ни продуктов, ни вещей не присылали: все равно отберут. – Соломон отхлебнул чая, погасил окурок в пепельнице и тут же закурил новую сигарету. – Голодали мы там страшно. От изжоги страдали, потому что вместо масла нам какой-то протухший «комбижир» давали. На построениях в голодные обмороки падали. Язвами от сырого климата и голодухи покрывались. Траву пытались жрать под забором. Не поверишь, даже воды попить вдоволь было нельзя. Она на острове привозная с материка, так что из луж, из каких-то грязных ручьев порой пили. Дристали потом до изнеможения.

Что мы там делали? Слава богу, спортом не занимались. С нас и строевых занятий хватало – последние силы отнимали. На стрельбы нас всего один раз водили, да и то нажать на курок не дали: наш боезапас старшины очередями по чайкам расстреляли.

Еще нас пытались на политзанятия водить и в учебных классах с военной специальностью знакомить. Но что вобьешь в голову голодному, атрофированному морально и физически существу? Тем более не уставным языком, а сплошь матом, только матом: «Иди сюда, мудозвон! Пошел отсюда, ху…сос! Почему медленно, пидар. сы?!…» Хорошо хоть я к этим словам в «шараге» и школе еще привык…

По делу за шесть месяцев ничему нас так и не научили. Только воровство мы освоили. Раз у меня ночью украли шапку, ботинки, «гюйс». Старшина сказал, что убьет, если не верну себе…

Воронок слушал, затая дыхание.

– Что делать?! Стянул шапку с одного сидящего в гальюне матроса. Не успел он штаны надеть, я был таков, и он же не разглядел: с кем его головной убор ушел. Все остальное имущество добыл в чужих казармах, когда там дневальные спали.

Да, еще чему нас научили здоровенные, питающиеся с другой стороны камбуза старшины, так это беспрекословному послушанию. Знаешь, я сначала даже взбрыкнул было, начал подговаривать своих, чтобы ответить на избиение. Спросил у товарищей:

– Долго будем терпеть?

Никто мне ничего не ответил. Все уже были сломлены или в учебке, или еще раньше, на гражданке, в «шарагах». И я понял, что проще пропускать удары и пинки, лучше переждать, чем бороться с системой, которая тебя при сопротивлении и уничтожить может. Знаешь, сработал инстинкт самосохранения. Так что я расслабился в этом отношении. Стал как все – скотом. Да, невыспавшиеся голодные дистрофики теряют всяческую способность к сопротивлению и действительно становятся послушными тварями. Каждый день тебя унижают и бьют, бьют, бьют. По всему телу. По голове, по губам, по зубам, по почкам, под дых и в пах… – Соломон ненадолго задумался, а потом встрепенулся. – Знаешь, вот с фашистским Бухенвальдом все понятно. Это ужасно. Но там людей убивали чужие, враги. А на Русском острове нас мучили, изничтожали свои же. Свои, понимаешь!

Он снова немного помолчал, потом спокойнее продолжил:

– Проходит совсем немного времени, и тебе уже ничего не надо. Даже про женщин забываешь напрочь. Только бы пожрать и прикорнуть где-нибудь. Ты ко всему этому безобразию привыкаешь. В итоге из учебки выходило безмозглое, послушное, готовое подчиняться и выполнять все указания «годков» стадо баранов. Поэтому те, кто приходит с Русского острова, проще вписываются в корабельную жизнь. Здесь хоть кормят нормально. Само по себе это, поверь мне, уже большое счастье. А то, что бьют, – Андрей посмотрел Воронку в глаза, – перетерпи.

Когда я попал на корабль и ужас, начавшийся на Русском острове, продолжился, то хотел даже покончить с собой. Но это не выход. Надо перетерпеть. Надо. Так что держись! С «чмошниками» не дружи – сам таким же станешь. Не «стучи». Будут тебя об этом просить и особист корабельный, и замы по политической линии всех уровней. Перед начальством не прогибайся, не болей, будь чистым и опрятным, обязанности свои исполняй, как надо, от работ не увиливай, и тогда к тебе станут меньше придираться. А главное: «шарить» надо. Начнешь «шарить», и «годки», и «сундуки» с офицерами уважать тебя будут. – Снова повторил: – Ну, а в принципе перетерпи. Пройдет время, будет и на твоей улице праздник…

Соломон замолчал было, но потом еще добавил:

– Тем более что тебе повезло. Попал не на катер, а на крейсер – здесь «карасей» больше и нагрузка на них распределяется более равномерно. К тому же корабль в море ходит, стреляет, все больше делом заняты – тренировками, вахтами, работами, – и меньше докапываются до молодых. И еще: на крейсере ты увидишь не просто море, а океан, настоящий Тихий океан и, может быть, даже Индийский. «Суворов», наверняка, еще пойдет на боевую службу, так что побываешь заграницей, мир повидаешь. Будет потом, что вспомнить в своей Луковке-Чесноковке…

Воронок понял, что Соломон хочет поддержать его, и был очень благодарен земляку: и за эти минуты покоя, отдыха, и за то, что тот поделился своим опытом. Особенно произвело на Сергея впечатление то, что такой сильный, уже настоящий мужик Соломон тоже испытал на себе все унижения «карасевщины». При этом на долю Андрея пришлось даже больше невзгод, если учитывать Русский остров, и он все выдержал. Соломон остался живым и при этом не превратился ни в Комбинашку, ни в садиста, помогает теперь молодому земляку, как может.

Сергей вздохнул: через полгода Андрей уходит в запас и не к кому будет обратиться в трудную минуту за советом, за сигаретой. Земляк как будто прочитал мысли Воронка:

– Не дрейфь! Через полгода уйдет часть «годков», корабль пополнится новыми «мышами» и «карасями». Легче станет.

– Думаешь? – с надеждой посмотрел Сергей на земляка.

Тот ободряюще улыбнулся:

– Обязательно.

Воронок снова вздохнул: хорошо у Соломона, но надо возвращаться к музыкантам.

Когда Сергей вошел в кубрик, то сразу наткнулся на Беса, который не лежал в «шконке», а стоял как раз на входе рядом с Удодом. Смотрел «годок» очень недобро:

– Где был?

– Тельник искал! – с готовностью ответил Воронок. И тут же получил по напрочь отбитой за день «фанере»:

– Не пиз. и!

– Правда.

– Нашел?

– Нет!

И снова по «фанере». Было так больно, что при следующем замахе Сергей попытался отвернуть грудь в сторону. И тут же получил в лицо. И еще. И еще:

– Не пиз. и! Не пиз. и! Не пиз. и!..

Было очень больно, но Воронок терпел, понимая, что сам виноват: это расплата за счастливое время, проведенное у Соломона.

После обеда на Сергея наехал еще и Корыто. Воронок был подбаковым и поначалу вполне справлялся со своими обязанностями – хоть и не первым, но и не последним принес закуску. Но вот, когда дело дошло до мытья посуды, Сергей сплоховал: не нашел воды, вернулся в кубрик с пустым чайником. В кубрике уже было тихо – «годки» дремали в шконках, все баки были убраны. Кроме одного.

Корыто, боясь гнева Беса, забрал у Воронка чайник и сам сходил за водой. Прошипел Сергею:

– Шкертуйся, «мышь»…

Воронок чувствовал справедливость недовольства Корыта, которому приходилось выполнять еще и чужие обязанности. Сергей решил, что он должен во что бы то ни было научиться добывать воду: и для бачкования, и для стирки, и для сдачи дневальства.

После ужина он безуспешно потоптался у камбуза. Потом, ни на что особо не надеясь, заглянул в баню. На его счастье, помещение оказалось открытым и из самого последнего душа удалось нацедить чайник нормальной пресной воды. Так что за ужином отбачковали нормально, и Корыто процедил сквозь зубы:

– Можешь, когда захочешь!

Убрали бак, и Сергей снова заступил дневальным. В эту смену было намного легче: корабль раскачивало волнами, и «годки» просто лежали на «шконках», не докапывались до молодых.

Воронок стоял у двери в коридор, упершись плечом в переборку. Когда в кубрике все окончательно угомонились, достал из рундука старые письма, которые успел получить в экипаже. Новые – по адресу корабля – еще не дошли. Опять и опять перечитывал почти выученные уже наизусть слова. Мать Алевтина писала: «Что тебе выслать? Тебя там не обижают? Хочешь, я займу денег и приеду?..»

Каждый раз, прочитывая это, Воронок пугался: что изменится, если мать Алевтина приедет? По рассказам товарищей он знал, что иногда родители навещают матросов. Обычно приезжают те, чьи дома находятся относительно недалеко. Поэтому считается, что не везет, когда рядом с родителями служишь: одно расстройство и для себя – близок локоть, а не укусишь, и для матерей с отцами, которые переживают, видя службу не по письмам, а воочию.

Сергей знал, что в таких случаях дают день отпуска, и хорошо представлял, как они могут провести это время вместе с матерью. Мать Алевтина накормит его домашними пирожками, и, может, даже водки купит. Будет делиться деревенскими новостями, а он… скупо рассказывать о своей «службе», больше молчать. Алевтина не убережет Сергея от Беса, Вильнюса, Жабы, Корыта, Потапа, Грифа, Кармана и еще десятков «годков», преследующих его на каждом шагу. И рассказать ей, показать «синяки» на фанере нельзя: расстроится, а ничего сделать не сможет. Даже если пожалуется командиру корабля, «большому заму» или особисту, то ничего не изменится. Раз Жаба – офицер, командир подразделения, – бьет своих матросов, значит, издевательства на крейсере – это нормально. Начальство постарается успокоить мать. А когда Алевтина уедет, Воронку достанется в хвост и в гриву за «разглашение» и от того же Жабы, и от Беса, и от Вильнюса…

Сергей вздохнул: конечно, обрадуется встрече с матерью, но как тяжело будет потом снова расставаться. В общем, он не видел резона в приезде Алевтины. Кроме прочего, не представлял, как она рассчитается за поездку. Билеты даже на поезд до Владивостока стоят недешево, не говоря уже об авиарейсах. Зарабатывает Алевтина, как доярка, немного. Если займет, то как потом отдавать?

Воронок, пожалуй, впервые за всю свою жизнь задумался о том, как живет, сводит концы с концами его мать. До службы, до своих нарядов по экипажу и кораблю ему просто в голову не приходило оценить, какая это не простая работа: мыть пол, окна, подметать во дворе. А еще он ел то, что готовила Алевтина, не копая картошку в огороде, не таская ведрами воду, чтобы поливать огурцы-помидоры. Воронок вспомнил и другое: когда надо было починить что-то в доме, то мать звала дядю. Бородатый мужик, совсем непохожий на родственника, приходил с другого конца деревни, недовольно чинил электрическую проводку, крыльцо или печь, потом выпивал выставленную матерью бутылку водки и пялился на ее бедра и грудь. Сергей глянул на свои исцарапанные руки. Ими теперь он и сам бы мог многое сделать по дому. Не заметил, как тихо произнес вслух:

– Алевтина…

Так мать звали бабка с дедом, которых он помнил очень смутно. Они умерли, когда он был совсем маленьким. Сергей повторял за ними:

– Алевтина, тащи дрова сюда! Алевтина, прибери тут! Алевтина, ставни закрой!..

Так и продолжил называть мать далее. Она откликалась, и сын никогда не задумывался, нравится ей или не нравится, что зовет ее просто по имени.

Воронок вздохнул: нельзя было допустить, чтобы Алевтина залезала в долги, приезжала, расстраивалась. Он решил, что будет писать домой только бодрые письма. Как только представится возможность, сфотографируется во флотской форме. Пошлет одну карточку матери, чтобы она всем в деревне показывала и гордилась им. Еще одну – Кольке, чтобы видел, какой Сергей – орел, и что держится тот сам без чьей-либо помощи. И Марине, конечно, он тоже вышлет фотографию. Она как раз просит в своем письме: «Ты же там сейчас такой красивый в форме, мой сильный, мужественный моряк…»

Марина писала про свой техникум и еще о том, что любит и ждет. Спрашивала: «Когда тебе дадут отпуск?» Сергей перечитал эти слова и пожал плечами – какой отпуск, он еще и полгода не отслужил. Потом вздохнул, добравшись до строк: «Жаль, что так далеко тебя забрали. Я бы приезжала к тебе на выходные». Он не хотел, чтобы мать или любимая девушка видели такое забитое «чмо». У Воронка опять выступили слезы, но в этот раз их некому было заметить.

Он вздохнул еще раз и задумался над словами Соломона: «Перетерпи. Пройдет время – будет и на твоей улице праздник». Воронок верил земляку, но не было у него уже сил терпеть, а завтра его, без всякого сомнения, ждет новый жуткий день.

Сергей начал думать о том, как избежать унижений и избиений. В голову пришла мысль: если серьезно заболеть, то его комиссуют и, значит, оставят в покое. Воронок живо представил себе, как вернется в деревню и женится на Марине. Она будет работать в клубе, а он – убираться по дому, мыть пол – теперь ведь все это умеет, и, конечно, продолжит петь-зарабатывать по свадьбам и похоронам…

В раздумьях о будущем время пролетело незаметно: Сергей даже удивился, услышав команду «Очередной смене заступить». Его сменил разбуженный Удод, который, зевая, спросил выходящего из кубрика Воронка:

– Ты куда?

Сергей, не объясняя, махнул рукой. Он прошел по коридору, поднялся по трапу и, открыв «броняшку», вышагнул на левый шкафут. Оглядевшись и никого не увидев, стянул «голландку», тельник. Ледяной ветер тут же сковал холодом грудь, плечи. Воронок вздрогнул. Потом еще раз и еще, но он заставил себе стоять на месте, не укрываясь, держа одежду в руке. Сергей твердо решил простыть, заболеть и, как минимум, попасть в санчасть корабля. Он надеялся также, что какой-нибудь легкой ангиной не обойдется, что у него случится воспаление легких с осложнением. Тогда его вообще отправят в береговой госпиталь: далеко от Беса, Вильнюса, Жабы, Корыта, Потапа, Грифа, Кармана… Воронок представил себе, что, возможно, будет операция, и ему отрежут кусок легкого. Вот тогда его точно комиссуют. Сергей дрожал на ветру и улыбался: «Комиссуют. Отправят домой. К Алевтине. К Марине…»

Его пальцы крепко сжимали ручку «броняшки», потому что корабль уже очень здорово раскачивало. Шторм усиливался. Брызги все чаще залетали на шкафут и били по груди. Но с каждой минутой Воронок все меньше замечал их холод. Он все больше и больше замерзал, терял чувствительность. Однако не уходил, ждал, когда начнет кашлять или по крайней мере чихать: с такими симптомами можно будет отправиться в санчасть.

Но скрипов в легких и даже першения в горле Сергей не дождался. Окоченев так, что пальцы перестали чувствовать железо ручки, испугался. Его вполне могло смыть волной, уже начавшей заглядывать из-за борта на палубу шкафута, забрасывать на нее первые клочки пены. Надо было уходить.

С трудом удерживая равновесие на раскачавшейся под ногами палубе, Сергей натянул непослушными руками одежду и едва смог открыть «броняшку», чтобы снова попасть внутрь «Суворова».