Шторм усиливался, и это по-прежнему было в пользу скрывающегося за волнами корабля. Крейсер не обнаруживался ни на радарах, ни с неба, закрытого плотными низкими тучами. «Суворов» продолжало мотать из стороны в сторону, бить, заливать волнами, но он упрямо шел своим, выбранным командиром корабля курсом. Вахтенные стояли на местах. Свободные от дежурств, как и Белаш, лежали на шконках. Вадим продолжал перебирать в голове то, что он не мог доверить тетради. Он думал о словах «Служу Советскому Союзу». Так называлась телевизионная передача, которая шла по центральному каналу в воскресные дни. Пацаны по всей стране устраивались у теликов, чтобы посмотреть на танки, самолеты, корабли, чтобы узнать: каково оно – защищать Родину.

На экране красовались веселые, крепкие парни с кучей наград на груди. Девушки со всех уголков необъятной писали им письма, присылали фотографии и музыкальные приветы. Этих парней и провожали в армию, и встречали обратно с большим почетом: цветы, оркестр, слезы. После очередной телепередачи всем, кто еще не достиг призывного возраста, очень хотелось совершить какой-нибудь подвиг, получить награду, улыбнуться симпатичной девушке и твердым голосом отчеканить:

– Служу Советскому Союзу!

Правда, те, кто побывал в рядах вооруженных сил, смотрели на экран несколько снисходительно и загадочно приговаривали:

– Армия – школа жизни, которую лучше пройти заочно…

Вадим не сильно вникал в смысл того, что произносили уже отслужившие. Конечно, он понимал, что армия – не сахар, там есть свои трудности: в наряды нужно ходить, на турнике подтягиваться, кроссы бегать, автомат собирать-разбирать, картошку чистить, еще пшенную кашу есть… Но пшенную кашу он любил. А все остальное… Раз смогли преодолеть те, кто был до него, значит, преодолеет и он!

О том, как на самом деле устроена военная служба и что действительно ждет романтически настроенных восемнадцатилетних парней в армии, не писала ни одна газета, не показывали ни по телевизору, ни в кино. Те, кто отслужил свои два-три года, тоже не сильно распространялись о неожиданных «тяготах и лишениях», которые приходится переносить в армии и на флоте. Поэтому каждый новобранец ожидал, что его, как в кино, с распростертыми объятиями примет «дружная армейская семья». А получал удар в зубы!

Во всех воинских частях имеются плакаты «Если служишь по уставу, завоюешь честь и славу!» Устав – это основной документ, по которому должна протекать жизнь людей в форме и погонах. Морозов был прав, когда говорил, что Белаш любит читать устав. Но тяга Вадима к этому документу родилась не сразу. Когда Белаш проходил курс молодого матроса, ему было не до изучения многочисленных статей и пунктов. В учебке постоянно хотелось спать: сухие, непонятно что обозначающие слова просто проскакивали мимо ушей. И было здорово, что никто из командиров не требовал знания устава, не приказывал повторить ту или иную строку того или иного пункта.

Теперь-то Вадим знал, почему молодых никто не заставляет изучать основной военный документ. Оказалось, что в армии и на флоте никто не живет по уставу. «Годки», старшины, офицеры сами толком не знают устава и не считают, что он вообще нужен. Напрашивался вопрос: почему? Об этом и спросил Белаш однажды старшего лейтенанта Голикова, с которым стоял на вахте и разговаривал на разные темы. Этот офицер казался Вадиму самым рассудительным из всех звезднопогонных на «Суворове». Однако на этот вопрос Голиков ответил очень коротко:

– Читай устав, и ты очень многое поймешь.

Еще несколько раз Белаш пытался выудить из Голикова хоть какие-нибудь разумные объяснения творящегося вокруг, но ответ был неизменен:

– Читай устав, и ты очень многое поймешь.

Позже Вадим сообразил, как же мудр был молодой «старлей», не вступая с ним в беседу на эту тему: особист не зря расспрашивал Белаша о его разговорах с офицерами. Начни Голиков откровенно критиковать организацию военной службы – подставил бы обоих. А так и ничего лишнего не брякнул, и где искать ответы на интересующие вопросы подсказал.

Вадим купил себе личный экземпляр корабельного устава. Принялся жадно читать пункт за пунктом. Теперь, уже послужив, Белаш хорошо представлял, что стоит за каждым словом. Вадим читал и поражался тому, какой это в целом хороший, полезный, нужный для правильной организации военной службы документ. Но, увы, никто им не руководствуется. Весь флот живет не по уставу. Весь бардак, мат, избиения существует только потому, что никто не сообразуется с основным воинским документом. Его заменили тотальные неуставные взаимоотношения. Как такое могло случиться?

Белаш читал устав и размышлял. Казалось бы, в документе продумано все, чтобы управлять экипажем корабля должным образом: предусмотрены и наказания, и поощрения. Но если разобраться, то оказывается, что не работают ни первые, ни вторые. Почему? Потому что, по большому счету, нет ни у старшины, ни у мичмана, ни у офицера управы на подчиненных: нечем их напугать, заставить выполнить приказ. Вот что делать Белашу с Чекиным? «Карась» явно оборзел: книжку «Боевой номер» не учит, ночью во время дневальства спит, по тревоге в башню на свое место не всегда прибегает – шкерится где-то. На приказы не реагирует, на человеческие слова плюет. Когда в очередной раз Вадим потребовал от Чекина выучить обязанности по боевому расписанию, «карась» посмотрел на него, чуть ли не зевая. А другие «молодые» в это время следили за тем, чем кончится противостояние: если Чекину можно «послать» старшину и «годка», то и им следует также «забить» на службу.

У Вадима не было выбора. Он провел свою так хорошо получавшуюся в боксерской секции «двоечку»: правой – в челюсть, левой – в печень. Чекин отпрянул назад, потом согнулся и упал к ногам Белаша.

– Плесните на него воды! – приказал Вадим застывшим в ужасе наблюдателям-«карасям».

Чекин через несколько минут полностью пришел в себя. Уже до конца дня он выучил книжку «Боевой номер», которая ему месяц «не давалась»!

Конечно, об этом случае от Слепы или какого-то другого «партийца» узнал Морозов. Но что, что еще оставалось делать Белашу, чтобы не разрушить тот единственный порядок, на котором держится боеготовность корабля?! Кого испугаешь предусмотренными уставом наказаниями? Наряд вне очереди? Смешно: в условиях недокомплекта экипаж и так тянет вахту без продыху. Если объявить наряд вне очереди, то матрос вообще с дежурства сменяться не будет.

Наряд на камбуз, которым пугают в кино? Картошку чистить? Так это не наказание – отдых получается от вахты…

На гауптвахту? На «кичу» матроса не пошлешь, потому что командованию придется заморачиваться с оформлением документов и, что еще более важно, дисциплинарную статистику портить. И пока провинившийся будет на гауптвахте чалиться, кто за него и за сопровождающего офицера станет повседневные обязанности исполнять?

В корабельный карцер? Так это тоже, считай, освобождение от вахты – отдых…

В дисциплинарный батальон? Да, это серьезное наказание. Порядки в «дисбате» страшные: там охрана зверски издевается надо всеми, в том числе, и над «годками». Но, чтобы попасть в дисбат, нужно совершить особо тяжкое преступление: серьезно покалечить сослуживца или избить офицера. Из-за других «мелочей» никто с корабля сор выносить не будет. Ведь полкорабля в дисбат не отправишь. Кто служить-то останется?

Нечем по закону наказать матроса. Тем более что он уже и так наказан жуткими условиями пребывания на корабле. Даже свой быт матросу трудно довести до более-менее человеческого состояния. Что можно купить на зарплату в семь рублей при средней по стране в сто пятьдесят? Конечно, матроса кормят, одевают. Но как?

Каждый день на корабле едят то, что дают. Всезнающий Матроскин показывал Белашу нормы отпуска: матросу полагается 4 000 калорий в день. Конечно, самое вкусное из «нормы» до общего стола не доходит: «распределяется» между приближенными к камбузам офицерами, мичманами и «годками». Но все-таки еды, хоть и не очень вкусной, на крейсере достаточно. Если на суше продукты легко уводятся «на сторону», то с корабля не так-то просто загруженные мешки, коробки или банки обратно вынести. Если что и уходит за борт и в специальные баки, так это отвратительно приготовленные «сечка», гречка, капуста, сухая картошка… Каждый день из кубриков выносят полные «цинки» отходов. Такая вот бесплатная еда. Калории в ней есть, а витаминов нет. Все матросы просят выслать из дома в посылках лук, чеснок, сухофрукты…

Иногда, все в кубрике скидываются, и если удается договориться с начальством, чтобы оно отпустило «гонца» в лавку на пирсе или в поселковый магазин, то удается побаловать себя конфетами, пряниками, молоком. Так умилительно читать об этом у Матроскина:

«Большой» чай у нас в кубрике давно уже стад традицией, которая родилась по инициативе комсомольской организации. Рецепт его прост: закупаются на все подразделение сладости, все то, чего порой так долго не видит военный моряк, делается свежая заварка, сдвигаются все столы в один – общий. Вечером, после напряженного ратного труда, рассаживаются в кубрике моряки, и начинается чаепитие.

Старшина 2 статьи К.Пасько и матрос А.Бахадыров как paз получили посылки. И вот на столах рядом с сибирским вареньем из черники лежат ломтики вяленой среднеазиатской дыни.

Поднимается горячий пар над кружками с чаем. Лица покрываются румянцем, ведется оживленный разговор. Некоторые вспоминают друзей и подруг, оставленных дома, другие делятся планами на будущее, кто-то обсуждает последние новости.

Но каждый раз, когда выпита уже не одна кружка чая и на лбу появляется испарина, начинается нескончаемый спор о том, чей родной край лучше. Все больше и больше моряком втягиваются в спор, и страсти разгораются не на шутку.

Но вот наступает перелом. Спорщики, поглядев на пустые кружки и вытерев капельки пота со лба, приходят к единому выводу: каждому по душе его родной край, но все же всех нас объединяет большее – горячая сыновняя любовь к нашей большой многонациональной Родине.

Выходят моряки из кубрика на бак, мелькают тут и там тлеющие огоньки сигарет, и над бухтой тихо плывут песни. Матросы поют о друзьях и товарищах, о суровой флотской службе, о родимом доме, о большой любви к нашей Отчизне…»

Не только пряники, но и сигареты, бритвенные принадлежности матрос покупает на свои семь рублей. Хорошо, если пришлют что-то в посылке родители, потому что иначе на «излишества» денег просто нет. Если купишь конфеты или печенье, то не останется денег на туалетные принадлежности. Не будешь же мыться выдаваемым хозяйственным мылом, бриться месяцами пятью «положенными» тупыми, не берущими щетину лезвиями «Нева». А одеколон, лосьон после бритья, туалетная бумага вообще к выдаче не предусмотрены.

Никто не подарит тебе и часы: следи за временем, как век назад, по отбиваемым раз в полчаса склянкам. Или приобретай «котлы» за свой счет.

И одежду приходится докупать самому или, опять же, просить, чтобы выслали из дома. Если не поддеть на зимнюю вахту снизу теплое белье и шерстяные носки, то, оказавшись на верхней палубе в одной лишь уставной одежде, можно отморозить себе все жизненно важные органы…

Проблемы с бытом у матроса на каждом шагу. Воды ни на стирку, ни на бачкование организованно не дают: ищи, где хочешь. Имеется на борту стиральная машина, но к ней и очередь, и после пары стирок в этом могучем агрегате от простыней и робы остаются одни лохмотья.

Отремонтировать обувь, подстричься не так просто. Есть на корабле и штатный парикмахер, и сапожник, и портной, и, кажется, все предусмотрено для того, чтобы каждый моряк имел, как и положено, образцовый внешний вид. Но если принести корабельному сапожнику «прогары» на починку, тот только отмахнется

– Гвоздей нет, кожи нет, да и молоток куда-то запропастился…

Так что приходится самостоятельно чинить обувь, подгонять рабочее платье, просить кого-то из товарищей, чтоб подстриг, как сможет.

Конечно, молодым парням хорошо бы поддерживать себя в сносной физической форме. Но турниры по футболу, гребле организуют только по праздникам. В остальное время каждый выходит из положения как может: в кубриках сбрасываются и покупают за свой счет боксерские перчатки, гири. Но их изымает начальство, аргументируя тем, что под видом занятия боксом происходит избиение молодых матросов, а гирей покалечиться можно и статистку несчастных случаев испортить.

Негде заниматься спортом на крейсере, не предусмотрено для этого специальных помещений. И хорошо еще, что есть в распорядке дня обязательная утренняя зарядка, которая проводится каждый день на верхней палубе или на стенке. Командование вынуждено ее проводить в соответствии с распорядком дня.

Матросам нужно заботиться не только о физическом, но и душевном здоровье. Однако переключиться на корабле особенно не на что. Раз в полгода, а то и в год организуется культпоход на берег для посещения местного кинотеатра. Чаще же «культурные» мероприятия проходят прямо на борту. В честь годовщины Великого Октября или Праздника труда дает концерт собственный корабельный оркестр или какая-нибудь «шефская» комсомольская агитбригада, исполняющие «высокохудожественные» музыкальные произведения. Солист, что есть мочи, дерет глотку:

Магнитофоны на корабле запрещены, поэтому их держат на боевых постах нелегально. Правда, можно скинуться и купить в кубрик проигрыватель грампластинок, но его командование рано или поздно арестует в наказание за какую-нибудь общую провинность.

Баяны и гитары, на которых втихую играют в кубриках и боевых постах, также периодически конфискуются. Карабас лично разбил несколько гитар, посчитав, что эти музыкальные инструменты не идут на пользу укреплению дисциплины.

Единственная «культурная» отдушина матросов – это кино, которое, согласно приказа политотдела флота, должно показываться каждую неделю. Его и показывают. Правда так, что смотреть фильмы не так-то просто: изображение то трясется, то делится пополам. Лента в стареньком кинопроекторе постоянно рвется, и тогда возникает длительная пауза. Если перегорает лампочка, то выясняется, что запасной нет, и кино вообще отменяется. Хотя галочка о его просмотре в отчете проставлена…

Выбора, какое кино смотреть, нет. Так же, как нет и выбора, что читать. Библиотечное помещение на корабле имеется. Только все полки в нем украшают сплошные собрания сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. Хочешь – «Капитал» читай, хочешь – «Государство и революция». А если пожелаешь что-нибудь про морские традиции, про историю русского флота узнать, то напрасно. Даже «Цусимы» в корабельной библиотеке никогда не водилось. Но зато имеются подшивки газет «Правда», «Комсомольская правда», «Боевая вахта», «На страже Родины», «На боевом посту». «Огонька» или «Спутника», конечно, нет…

Белаш еще на гражданке слышал о том, что раньше за время службы люди среднюю школу заканчивали, к поступлению в техникумы и институты готовились. Два, а тем более, три года – большой срок. За это время можно и спортивный разряд получить, и музыкальным инструментом овладеть, да даже и иностранный язык выучить. Однако командование не только не способствует развитию подчиненных, но и всячески препятствует любому полезному делу, которым занимаются матросы, видимо, боится, что «сверху» спросят:

– У экипажа времени свободного много? Вместо боевой и политической подготовки на балалайках тренькают, штангу тягают, чужие языки осваивают…

У многих от напряженной корабельной жизни расшатывается здоровье. Хоть и молодые парни, но некоторые приходят с гражданки имея хронические болячки. Призывные комиссии смотрят сквозь пальцы: холецистит или панкреатит за болезнь не считается. А кто тебе в воинской части диетическое дробное питание организует? Будешь вместе со всеми давиться пшенкой и перловкой на комбижире.

В каждом подразделении найдется матрос, мучающийся желудком. Никто ему ничем не поможет.

Даже с энурезом парней присылают: их только на нижние шконки или на рундуки спать пускают, чтобы не обмочили тех, кто спит под ними.

Зубы у всех портятся на корабле от нехватки минералов и витаминов. Корабельный стоматолог старается изо всех сил, но у него из обезболивающего только новокаин, который почти ни на кого не действует. Так что рвет и сверлит без наркоза, лепит цементные пломбы, которые выпадают через несколько дней. Ну а тем, кому в свои двадцать лет уже нечем жевать флотский харч, разрешают ставить дешевые железные болванки в береговой стоматологии. На то, чтобы обзавестись одной коронкой, уходит полгода, а то и больше.

Если кто простуду подхватит, то обычно на ногах переносит – никто тебе освобождение от вахты не даст. И как только заболел кто-то из соседей по шконке или боевому посту, то, значит, друг за другом переболеют тем же самым все в подразделении.

Не хуже физического страдает и психическое здоровье матросов. Замполиты и пропагандисты, отвечающие за моральный дух экипажа, ничем, кроме группового чтения материалов очередного Пленума ЦК КПСС, помочь не могут. Верующих среди матросов – сплошь комсомольцев и коммунистов, – как бы нет, поэтому нет на корабле ни батюшки, ни муллы, ни ламы. Единственное, чем матросы могут облегчить себе жизнь, так это неуставным обращением друг к другу, называя не звание, а просто фамилию, имя или кличку, как это делается на гражданке: «Пасько», «Слепа», «Старик», «Шуша»…

Не просто это – постоянно быть в напряжении, провести несколько лет среди чужих людей, вдали от близких. Только почта соединяет матросов с родными, от которых идут на корабль долгожданные письма, открытки. Иногда приходят и особо приятные посылки с чем-нибудь вкусненьким, домашним. На них нет ограничений. Но все понимают, что каждая такая посылка обходится родным в копеечку, да еще и постоять им в очереди придется на почте, ящик специальный раздобыть…

Когда крейсер пришвартован у стенки, то близкие иногда телефонные переговоры заказывают через местный пункт связи. И тогда можно попытаться отпроситься с каким-нибудь офицером на берег, услышать далекий родной голос. Белаш никогда не понимал, почему нельзя обеспечить разговор с домашними прямо с корабля. На крейсере такая мощная техника. И ведь однажды дежурный офицер из БЧ-4, пожалев Вадима, которого не отпускали с корабля на переговоры, отвел его в один из своих постов и приказал подчиненным:

– Дайте ему поговорить с домом.

Через минуту пост связи подключился к гражданскому переговорному пункту. Вадим услышал родителей, сестру, они – его…

Конечно, каждый на корабле хочет пообщаться с родителями, с гражданскими друзьями. Вместе с тем иногда бывает, что накатывает, и хочется побыть одному. Но на корабле немногие себе это могут позволить. В каждом кубрике – двадцать-тридцать человек, в посту тоже – всегда несколько товарищей. Даже в гальюне редко соседний толчок свободен.

Когда родные, друзья, девушки далеко, а вокруг одни мужики, то так не хватает тепла, нежности. Поэтому матросы по многу раз перечитывают полученные письма, заводят тетрадки, куда пишут сентиментальные стихи и песни, рисуют женщин, березки-сосенки. Даже офицеры порой сентиментальничают. Белаш видел «расчувствовавшимся» не кого-нибудь, а самого старпома – весьма лютого человека, обеспечивавшего порядок на всем крейсере.

«Прокололся» Хайлюк на корабельном псе по кличке «Чопик». Все считали эту маленькую дворняжку полноправным членом экипажа. Прошел «Чопик» на «Суворове» весь Индийский океан. Безо всякого разрешения сходил по трапу во всех иностранных портах. Свободно якшался с местными сородичами и неизменно возвращался на корабль к самому отбытию. Матросы не знали, когда точно отваливает крейсер от стенки, но «Чопик» как будто чувствовал и всегда вбегал на трап вовремя. Экипаж старался сделать все возможное, чтобы пес не попал на глаза старпому: тот терпеть не мог животных на корабле. Но все-таки день их встречи наступил. Прогуливаясь по верхней палубе, наткнулся старпом на выскочившего ему под ноги «Чопика». Наблюдавшие «картину» матросы и офицеры ужаснулись: возьмет сейчас Хайлюк маленькую собачку за хвостик и выбросит за борт. Но «лютый человек» присел на корточки, расплылся в улыбке и сказал так умиленно:

– Чучелко какое…

Потом вздохнул и все-таки приказал убрать «Чопика» с корабля.…

Нежности на корабле не хватает днем. И особенно ночью. Восемнадцать – двадцать один год – самый гормональный возраст. На ночь глядя весь экипаж вздыхает, мечтает о женской ласке, завидует американским морякам, которым позволяют посещать публичные дома. Но советскому моряку думать о женщинах запрещено. И не думать о них он тоже не может. Всем ночью снятся эротические сны, простыни испачканы поллюцией, все разговоры в свободное время крутятся вокруг женщин:

– А я с одной…

– А я – двумя…

– А я – с тремя сразу…

– Ну, ты «делаш»!

– У нас в ауле, кто ишака не еб…л, тот – не мужчина. Ишак – первая жена…

– Вот звери!

Над теми, кто женился до службы, коллективно издевались:

– Вот сейчас там твоя, наверное, ой как себя бережет…

У всех разгорались глаза, когда на киноэкране мелькнет женская грудь. В кубриках просто прилипали к экрану телевизора во время показа любимой телепередачи – аэробики. В ней так заманчиво вертели разными мягкими частями стройные гимнастки в обтягивающей одежде.

Если с шефским концертом выступал симфонический оркестр, то все раздевали взглядами скромных, опустивших головы скрипачек и виолончелисток. Но особенно тяжело было, когда артистка театра, представляя номер, задрала юбку и рассказала детский стишок:

Она, наверное, хотела порадовать несчастных матросов, показав кусочек женской ножки, но такая демонстрация лишь еще больше усилила их сексуальные страдания.

Тяга к женщинам среди матросов так сильна, что во время ремонтов на корабль не пускают представительниц слабого пола: случались изнасилования.

Кто-то снимал напряжение, онанируя под одеялом или в вентиляшке. Кто-то начинал обращать внимание на товарищей, у которых была нежная кожа и не имелось густой растительности на лице. До открытого мужеловства не доходило, но почти в каждом кубрике в шутку зажимали в углу «Машку» или «Нюрку».

И Белаш за собой кое-что имел! Когда был приборщиком флагманской каюты, то частенько, как и другие приборщики отсека, легонько тискал «Дашку» – гарсона, который подменял ушедшего в отпуск командирского кока. Данила был добрым, простоватым, стройным парнем с кудрявыми волосами и безусым лицом. Иногда Белаш с «Дашкой» в обнимку даже валялись на комбриговском диванчике. Это было очень приятно: погладить мягкую, нежную кожу на щеках, шее «Дашки». Не известно, до чего бы все дошло, если бы как-то раз, зная, что в комбриговской ванне припасена вода, «Дашка» не попросил помыться. Белаш, конечно, пустил его во флагманский гальюн. Потом, вспомнив, что там нечем поливать на себя воду, понес кружку.

Войдя в гальюн, Белаш увидел, что в ванне по колено в воде стоит прекрасное обнаженное тело. Тонкие плечи, розовые сосочки. Вадима так потянуло к этом телу, что он сделал шаг навстречу. «Дашка» стоял(а), немного стыдливо улыбаясь, но не прикрываясь. Белаш сделал еще один шаг, опустил взгляд на маленький пупок, на кучерявую дорожку под ним и… увидел огромную штуковину, болтающуюся между ног. Все напряжение тут же пропало. И кружку давать было поздно. Сделал «Дашке» выговор:

– Я же ванну набрал на десять баков. Двадцать раз помыться можно. А ты залез и всю воду теперь спускать…

Больше его к «Дашке» никогда не тянуло. Но эротические сны продолжали упорно сниться. Он часто видел стоящую в реке по колено в воде обнаженную, кудрявую Кнопку, которая вернулась к нему с Северов. Немного стыдливо улыбаясь, она не прикрывала свое тело: тонкие плечи, розовые сосочки, кучерявую дорожку под пупком…

Много чего запрещено на корабле – даже сама память о трех годах, отданных военно-морской службе. Фотографировать на корабле ничего нельзя. Фотоальбомы запрещены. Памятные сувениры из подручных материалов – ни в коем разе. Но ведь нельзя и запретить нормальное человеческое желание сохранить, не выбросить из памяти эти три долгих года – существенную часть такой короткой человеческой жизни. Поэтому и игнорируют матросы все запреты: фотографируются на фоне башен главного калибра и у башенок ДУК, на зенитных автоматах и на ходовом мостике, у рынды и у таблички «Легкий крейсер "Александр Суворов"», в кубриках, в постах, в шинелях, в бушлатах, в робе, в спортивных костюмах, в трусах. И альбомы памятные делают. И сувенирные силуэты корабля точат из металла и оргстекла. И все с риском конфискации.

Когда кончатся три года службы у матроса, не будет никакой ему благодарности. Не предусмотрено командованием никаких торжеств, добрых слов, памятных подарков в честь увольнения в запас: эти сошли – и ладно, придут другие. Поэтому матросы сами придумывают себе праздники и традиции: фотографируются и пьянствуют, когда наступают «100 дней до приказа». После приказа министра обороны о демобилизации считают себя «гражданскими»: перестают есть сахар и масло с общего бака, отдают свою пайку молодым матросам.

Три года – это очень большой срок. А когда служишь в невыносимых условиях, то, считай, что каждый год идет еще за три. Накапливается в матросах неудовлетворенность повседневностью, усталость, злоба, и при этом нет никакой возможности для физической и психологической разрядки.

Белаш думал, думал, но не понимал, зачем служить так долго. Знал и по себе, и по окружающим его ребятам, что при желании всего за несколько месяцев любой человек овладевает своей профессией на корабле в необходимой степени. Тогда почему матросов держат на корабле три года? Неужели людей в государстве для военной службы не хватает? А что в итоге получается: неуставные отношения, которые, очевидно, невозможно истребить наказаниями, имеющимися в распоряжении старшего и младшего командования. Матросы и так уже наказаны условиями прохождения службы. Еще больше наказать их нельзя: тогда получится просто концлагерь.

Но если наказания ничего не решают, то, может быть, стоит больше применять поощрения? Если офицеры служат добровольно, за большую зарплату, то матросы – принудительно, ведь зарплата условна, и нет стимула работать. У призванных на три года – одно желание: как-нибудь отбыть эту повинность, как-нибудь переждать. Конечно, большая зарплата, премиальные, штрафы, существенно повлияли бы на действия матросов. А так, что им может быть предложено? Вадим мог процитировать по памяти изученный им вдоль и поперек дисциплинарный устав. Там имелся раздел «Поощрения, применяемые к солдатам, матросам, сержантам и старшинам:

«…снятие ранее примененного дисциплинарного взыскания;

объявление благодарности;

сообщение на родину (по месту жительства родителей военнослужащего или лиц, на воспитании которых он находился) либо по месту прежней работы (учебы) военнослужащего об образцовом выполнении им воинского долга и о полученных поощрениях;

награждение грамотой, ценным подарком или деньгами;

награждение личной фотографией военнослужащего, снятого при развернутом Боевом знамени воинской части;

присвоение воинского звания ефрейтора (старшего матроса);

досрочное присвоение сержантам (старшинам) очередного воинского звания, но не выше воинского звания, предусмотренного штатом для занимаемой воинской должности;

присвоение сержантам (старшинам) очередного воинского звания на одну ступень выше воинского звания, предусмотренного штатом для занимаемой воинской должности, до старшего сержанта (главного старшины) включительно;

награждение нагрудным знаком отличника;

занесение в Книгу почета воинской части (корабля) фамилий отличившихся солдат, матросов, сержантов и старшин».

Когда Белаш читал эти строки в первый раз, ему было очень смешно. За чрезвычайно физически и психологически тяжелую службу матроса могут поощрить аж лычкой на погоне, значком, объявлением благодарности или личной фотографией, снятой «при развернутом Боевом знамени воинской части»! А про то, чтобы кого-нибудь из экипажа награждали ценным подарком или деньгами Вадим никогда не слышал.

Что действительно явилось бы стимулом к образцовому несению службы, так это увольнение на всегда желанный берег. Тем более, что «сход» предусмотрен корабельным уставом:

«Матросы и старшины, проходящие военную службу по призыву, если на них не наложено дисциплинарное взыскание "лишение очередного увольнения", имеют право на увольнение с корабля (матросы – на одно, а старшины – на два увольнения в неделю) в пределах гарнизона…»

Командование корабля могло бы использовать это положение на благо всем. Устав гласит, что «норму увольнения матросов и старшин, проходящих службу по призыву, устанавливает командир соединения (отдельно плавающего корабля). Эта норма не должна превышать 30 % общего наличного состава». То есть каждый матрос как минимум раз в месяц на берегу может побывать. Но на самом деле не может. Старший лейтенант Голиков рассказал Белашу, что есть распоряжение штаба флота, согласно которому, командование кораблей должно отпускать в увольнение как можно меньше членов экипажа. Эта мера профилактического характера предпринята для того, чтобы матросы не чинили безобразий на берегу и не возвращались на борт пьяными. Командованию флота спокойнее, когда военнослужащие дерутся между собой, а не с гражданскими лицами, когда люди в погонах пьянствуют не на улицах, а за колючей проволокой и в закрытых корабельных помещениях. Если правонарушения происходят вдали от общественной жизни, то на них можно и глаза, и статистику закрыть. В таком случае никаких «отклонений» как бы и не существует.

Очевидно, что устав в первую очередь нарушается отнюдь не напившимся, избившим своего товарища матросом, а командующим флотом, который запер молодых людей в форме в железной коробке корабля, вынудил их вести жизнь отнюдь не по военным законам. В первую очередь, это высшие командиры устанавливают свои собственные законы, живут так, как хотят. Не забыть Белашу те красивые разноцветные тапочки-«вьетнамки», которые носил на боевой службе в Индийском океане командующий оперативной эскадры. Контр-адмирал демонстрировал своим подчиненным: ему можно носить неуставную обувь, ему можно нарушать устав, ему можно все…

Фильтр спущенного сверху приказа об увольнениях действует на всех уровнях. Сначала список увольняемых сокращает командир подразделения, затем командир дивизиона и его заместитель по политической части, далее командир боевой части и его заместитель по политической части, потом еще помощник командира корабля и старпом. Уже на берегу к делу сокращения количества увольняемых военнослужащих подключается масса патрулей, которые отлавливают матросов на каждой улице, придираются к ним на каждом перекрестке и отправляют обратно на борт.

Старший лейтенант Голиков рассказывал Белашу, что на одном из крейсеров черноморского флота молодой лейтенант, оставшись дежурным по кораблю, как и положено по уставу, отпустил 30 % личного состава на берег. Его за это начали травить, навсегда отбив привычку служить по закону.

Забавно было слышать Вадиму, когда комдив за очередное нарушение объявлял:

– Белаш, еще пятнадцать суток без берега!.. Еще двадцать суток без берега!.. Еще тридцать!

Вадим ради смеха считал. Вряд ли Карабас помнил, что ко времени увольнения в запас у Белаша набралось уже 350 дней без берега (треть службы). И что толку лишать человека увольнения, если ему и так ничего не светит?

Да, предусмотренное уставом увольнение на берег могло бы стать поощрением, но оно находится вне власти старшин, мичманов, офицеров кораблей. Также стимулом хорошо служить мог бы стать и отпуск, тем паче, что тот же устав позволяет:

«На каждом соединении и корабле должен составляться годовой план отпусков… Старшины и матросы убывают в отпуск по ходатайству своих начальников с разрешения командира корабля».

Устав позволяет, но с отпусками такая же ситуация, как и с увольнениями – перепадает только единицам. Белаш уже понимал эту логику: если отправишь кого-то в отпуск, то ему непросто найти замену в условиях недокомплекта личного состава. К тому же государству нужно оплачивать военнослужащему дорогу домой и обратно. И еще командование беспокоится: не дай бог матрос сотворит что-то нехорошее на гражданке и испортит флотскую статистику. Опять же, проще всех держать на корабле. Никуда не выпуская.

Командир носовой группы старший лейтенант Дорохов туманно намекал:

– Белаш, если будешь хорошо служить, я подумаю об отпуске…

Вадим только качал головой: «Подумает он…» Так и не сходил Белаш в отпуск, хотя был на крейсере далеко не последним старшиной, даже в партию так настойчиво вступить предлагают.

А вот Матроскин побывал в родных краях. Правда, отпуск ему перепал аж от самого начальника политотдела флотилии как лучшему военкору флотилии. Не менее единичным случаем был и отпуск Темнова, которого Вадим сосватал комбригу для домашнего ремонта.

Один из матросов БЧ-7, отчаявшись, подделал телеграмму, в которой сообщалось о том, что у него умер отец. Съездил домой, сказал там родным, что его наградили отпуском за отличное несение службы. Потом продлил свое пребывание в родных пенатах для празднования свадьбы, оформив под нее фиктивный брак. Конечно, после возвращения на «Суворов» все вскрылось – кто-то из «партийных» донес – и матроса перевели в кочегары. И «годки», и «караси» смеялись: очень большое наказание за возможность побывать дома. Каждый бы перевелся в БЧ-5, лишь бы домой съездить. Вот только не каждый поедет к живому отцу на поминки…

Белаш вздохнул, слушая, как шумят за бортом волны: нет у командного состава ни уставного кнута, ни пряника. И те же партия, комсомол никак здесь не выручат. Что они могут сделать? Как в кино, пропесочить на комсомольском собрании? Выговор объявить? Смешно! Никто из борцов за сознательность масс не будет ту же статистику портить. Да и дела у комсомольцев-коммунистов есть поважнее: одно за другим проходят отчетно-выборные собрания, торжественно обсуждаются принятые и выполненные обязательства, новые лозунги и призывы. Матроскин без устали дрочит в «На страже Родины» о славных комсомольских делах:

«Главное, что определяло работу комсомольского бюро подразделения комендоров в прошедшем году, – это исторические решения XXVI съезда КПСС. Именно они и дали тот высокий накал ратной службе комсомольцев, который не ослабевает до сих пор.

Правильная расстановка комсомольского актива позволила комендорам успешно выполнить все огневые упражнения. Именно активисты задавали тон на тренировках и учениях, непосредственно во время выполнения стрельб. А на передовиков стремились равняться и остальные.

Большим подспорьем в работе бюро ВЛКСМ по выполнению поставленных на год задач явился Ленинский зачет «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!». Практически каждый комсомолец отчитался на собрании или заседании бюро о выполнении личного комплексного плана.

Выступившие в прениях комсомольцы и коммунисты дали объективную оценку основным направлениям в работе комсомольского бюро за отчетный период, внесли ряд существенных критических замечаний.

Отмечая то положительное, что было в работе комсомольского бюро, собравшиеся сосредоточили главное внимание на нерешенных проблемах, поиске неиспользованных резервов. У подразделения есть все возможности для того, чтобы стать передовым на корабле, и только упорный труд, неослабное внимание активистов ко всем вопросам комсомольской жизни помогут успешному выполнению поставленных задач, дадут более яркий накал социалистическому соревнованию по претворению в жизнь исторических решений XXVI съезда КПСС, достойной встрече XIX съезда ВЛКСМ».

Нет, комсомольцев-партийцев неуставные отношения не интересуют. Если объявить выговор какому-нибудь нерадивому матросу по комсомольской линии, то он подотрется этим выговором, а заодно и комсомольским билетом, который ему насильно вручили и который ему не нужен потом для работы ни на заводе, ни в поле. Для многих комсомол – это всего лишь обуза: на скучные собрания ходить, бесплатно на субботниках вкалывать и еще членские взносы платить. Так что не наказывают членов ВЛКСМ, а те в ответ не швыряют за борт свои билеты и не портят статистику комсомольской организации корабля, флотилии и всего флота.

Вадим почесал затылок. Никто не может обеспечить на флоте уставную жизнь: ни офицеры, ни мичманы, ни старшины, ни старшие матросы. Просто нет в распоряжении командования действенных кнутов и пряников – наказаний и поощрений. Ситуацию, к тому же, осложняет и множество других факторов. Одним из них является то, что на командные должности нередко назначают молодых матросов, которые прибыли на корабль после старшинской школы и не имеют авторитета среди уже послуживших матросов. Конечно, более опытные «годки» не слушаются молодых старшин, и поэтому, безусловно, на командные должности должны попадать только уже «нюхавшие порох». Не должно быть такого, когда усатый «годок» пинает, гоняет своего безусого командира. В идеале старшинские должности нужно заполнять мичманами или старшинами-сверхсрочниками, которые старше обычных призывников и по статусу, и по возрасту. Но мичманов не хватает, сверхсрочников же практически нет – какой дурак станет за копейки растрачивать здоровье, – вот и заправляют всем на корабле самые авторитетные, отслужившие две трети срока матросы.

«Годки» – настоящие хозяева корабельной жизни. Единственное, что они выполняют, как положено, так это боевые обязанности. Тут уж никуда не денешься: за отказ последует неминуемая уголовная ответственность – дисбат, зона. Но зато во всем остальном «годки» только на словах подчиняются офицерам. Все посты, все помещения, камбузы, гальюны и даже каюты в отсутствии в них офицеров, контролируются матросами. Ключи от командирских сейфов передаются от приборщика к приборщику по наследству. Так что все вещи каждого офицера в каюте проходят обязательный матросский «досмотр».

Даже секретные посты, куда запрещен вход многим офицерам, запросто посещают земляки и «корефаны». И может быть, поэтому на боевом корабле нет евреев, чеченцев, прибалтов. Дружба дружбой, а служба службой: не доверяет Советская власть некоторым национальностям.

Многое на корабле делается по дружбе, но все-таки следующая самая влиятельная сила после «годков» – это землячество. Родившиеся в одном районе или городе, в одной области или республике поддерживают и молодых матросов, и своих годков в конфликтах между матросами и офицерами. Особенно развито землячество у азиатов и кавказцев. Они всячески проталкивают своих на «теплые» места: в провизию, в пекарню, на камбуз, в прачку. А так как вместо самоустранившихся офицеров пополнение в подразделения набирают сами матросы-«годки», то на «Суворове» сформировались из азиатов и продовольственная служба, и целый третий зенитный артиллерийский дивизион. Его на корабле прозвали «дикая дивизия».

Каким-то образом азиаты и кавказцы получают из дома легкие наркотики: жуют жуткую смесь из табака и куриного помета, курят анашу. Все свободное время кайфуют, трепятся с земляками. Многие за три года русский язык так и не осваивает. Был случай, когда дежурный по кораблю зашел в кубрик, а там дневальный – узбек, который привык, что ему «годы» постоянно кричат: «Дневальный, тащи станок еб. льный!».

Дежурный спрашивает:

– Ваши обязанности?

Дневальный четко отвечает:

– Тащить станок еб. альный…

Ржал и весь кубрик, и даже сам дежурный по кораблю лицо в сторону отвернул.

Хотя культурные традиции очень сильно сидят в некоторых народах, но их представители порой все же меняют привычки в новых условиях жизни. Голодные азиаты на военной службе спокойно едят свинину, приговаривая:

– Дома же никто об этом не узнает.

У некоторых кавказских общностей есть деление на мужскую и женскую работу. Но уже в учебке «кавказцы» быстро отвыкают говорить: «Моя пол мыть не будет, это женское занятие». Удар кулака является более высокоэффективным обучающим средством, нежели наряд вне очереди. Это же средство «обучения» применяется, когда нужно заставить работать в паре недолюбливающих друг друга армянина и азербайджанца.

Но, конечно, официально вся эта «дружба народов» представлялась Матроскиным и его соратниками по газетному перу в совершенно другом виде:

«Сквозь годы тяжелых испытаний прошли народы нашей страны. И всегда, в любые невзгоды в одном строю плечом к плечу стояли представители разных народностей и национальностей нашего социалистического государства.

Плечом к плечу, как в годы войны, служим мы – воины восьмидесятых. Взять хотя бы наше подразделение. Здесь есть представители самых разных национальностей, но живем мы дружно, во всем понимая товарища, помогая друг другу.

Нередко в кубрике мы вывешиваем карту Советского Союза, ведь родные дома воинов разбросаны во всех концах нашей необъятной Родины. Как интересно рассказывает каждый о своих родных местах, об обычаях и традициях своего народа.

Много полезного дает нам дружба. Каждый уносит в себе частичку чего-то нового, интересного, каждый еще раз убеждается в своей силе, в мощи наших Вооруженных сил, спаянных великой дружбой. И сегодня мы хорошо знаем: где бы ты ни был, ты в коллективе, тебе всегда поможет товарищ, не оставит тебя в беде. Ведь дружба – наше оружие…»

Вадим снова вернулся мыслями к «годкам». Задумался о том, может ли быть эффективным их управление, и решил, что не может. Потому что среди «годков» встречаются те, кому просто нравится командовать другими. Такие матросы не имеют ни образования, ни умения, ни сообразительности, но они стремятся унижать других, чтобы за счет этого возвыситься над другими. Среди таких «командиров» попадаются и просто дураки, которые прикуривают от токопровода сверхвысокой частоты или тушат сигареты о капсюль снаряда, и откровенные садисты, которым только дай возможность поиздеваться. Белаш хорошо знал Грифа и Кармана из первой башни – больших любителей «строить» «карасей».

Не понимал Вадим, как такие звери попадают на корабль. Получается, что медкомиссия в военкомате закрывает глаза не только на физические болезни призывников, но также и на психические? Почему? Моральных уродов призывают, потому что не хватает здоровых парней? Поэтому же в армию призывают людей с судимостями, которые пополняют арсенал «годков» порядками зоны, украшают его воровскими словечками: «корефан», «шконка», «тюха»…

Белаш знал по себе, по району, в котором родился и жил: блатные порядки в большом почете у ребят призывного возраста. Отсидевших уважают, их поступки копируют, несут с собой в вооруженные силы, где этот воровской «багаж» оказывается очень даже к месту. В армии и на флоте, кто сильней, тот и правит. А сильней почти всегда тот, кто на полгода, на год, на два старше. В этом возрасте несколько лет – большая разница. В восемнадцать, когда служишь по первому году, ты еще – пацан, но в двадцать – настоящий мужик. Повзрослевший, хорошо изучивший корабельную жизнь «годок» почти всегда сильнее «карася» и физически, и психологически.

Понял Вадим еще и то, что корабль, по большому счету, даже хуже зоны. У сидящих за колючкой блатных есть свои порядки и законы: они не чморят других только за то, что кто-то оказался моложе. Также в уголовном мире тому, над кем издевались, не позволят через какое-то время издеваться над вновь прибывшими.

Не каждый из молодых матросов справляется с огромными физическими и психологическими нагрузками: с тяжелым трудом, с оторванностью от родных и близких, с бытовой неустроенностью, с недосыпанием, с оскорблениями и издевательствами. В каждом призыве обязательно найдется своя «Комбинашка» – вчера обычный, не выделяющийся из толпы парень, сегодня – опустившееся «чмо», «уебище». Обычно в изгои попадают ребята, у которых есть к этому определенные «предпосылки». Часто «комбинашки» не развиты физически, не очень общительны, безобидны и мягкотелы. Попадаются среди них даже очень умные ребята, но сломавшиеся психологически, они опускаются, «косят под дурака», не выполняя в полной мере своих обязанностей и ничего, кроме презрения, у окружающих не вызывают. На гражданке такой парень, возможно, особенно и не выделялся среди остальных, но на корабле он – последнее «чмо».

Изгои не могут постоять за себя и часто имеют какие-либо физические изъяны. Поэтому таких обычно и зовут «Рябой», «Хромой», «Косой», «Заика», «Дрищ», «Ссыкун»… У Комбинаткина вдобавок ко всему оказалась очень дефектная – «женская» – фамилия, по которой его и стали звать «Комбинашкой».

«Чмошники» – просто подарок для «годков»-моральных уродов. Над «Комбинашками» можно издеваться сколь угодно долго, реализовывать свои самые изощренные садистские фантазии.

Белаш заметил, что больше всего молодых матросов изводит тот, кто в «карасях» сам был «чмошником» или на грани того. Вадим хорошо помнил, как некоторые его годки клялись:

– Видит бог, когда я отслужу свои два, ни одного молодого не трону.

Но как только они переходили в касту «годков», то начинали зверствовать. Отыгрывались за свои унижения?

Вадим видел, что безнаказанное издевательство развращает и не склонных к садизму людей. Уходят служить некоторые ребята нормальными, а возвращаются моральными уродами. Белашу пришлось бить Чекина, и он бил этого зарвавшегося «карася». Бил и радовался тому, что при экзекуции по-прежнему ощущает чужую боль, как свою: ему очень не хотелось стать такой бесчувственной сволочью, как коммунист Акаев или комсомольцы Гриф с Карманом.

Но трудно, очень трудно не перейти черту бесчеловечности. Некому помочь: свои «годки» заинтересованы в сохранении системы, в которой они «наверху». Офицеры, которые по идее должны искоренять «годковщину», на самом деле поддерживают ее, глядя сквозь пальцы на издевательства. И командир корабля, командиры подразделений, и старпом, и заместители по политической части понимают, что в условиях отсутствия уставных отношений должна существовать хоть какая-то система управления. Даже значительная часть молодых матросов не против «годковщины», потому что три года службы – это очень большой срок. Служить «верой и правдой» столько времени в таких тяжелых условиях непросто. А «годковщина» позволяет после двенадцати месяцев службы немного расслабиться, а после двух лет и вовсе стать «пассажиром» на корабле. Так что многие «караси» принимают условия «игры»: сначала издеваются над тобой, потом издеваешься ты. Отмучался два года, а потом год кайфуй, занимайся, чем хочешь: оформляй фотоальбом, шей форму на ДМБ, вари брагу, строй молодых…

Чтобы не оказаться в разладе с самим собой, сознание у большинства матросов притупляется, всех поглощает полное равнодушие по отношению как лично к себе, так и к своим товарищам. Когда в тысячный раз звучит звук тревоги, то всем членам экипажа уже почти все равно, какая она: аварийная, учебная, боевая. Матроса, заточенного в железной коробке, ради самосохранения «отключившего» в себе все эмоции, не пугают даже настоящие, случающиеся время от времени на корабле пожары. Белаш сам спокойно спал в агрегатном посту в то время, как в соседнем помещении тушили огонь, грозивший перекинуться на пороховой погреб. Уже «похоронивший» себя морально, матрос готов умереть и физически.

Через несколько месяцев службы из призывников «выветривается» все, чему их учили в семье и школе, в головах меняются местами понятия «что такое хорошо» и «что такое плохо». Безнаказанность и равнодушие приводят к такому размаху воровства, которого даже на «зоне» нет. Блатные за «крысятничество», за воровство у сокамерников жестоко наказывают. А «на флоте бабочек не ловят»: все воруют друг у друга. Матросы у матросов: форменную одежду, хозяйственный инвентарь из кубрика, инструменты и приборы из боевых постов. Матросы – у офицеров: часы, джинсы, парадные кортики. Когда «Суворов» бороздил Индийский океан, то из офицерских кают было украдено несколько купленных на валюту магнитофонов. Несмотря на все усилия командования, ни один из аппаратов не был найден.

Белаш не знал: воруют ли офицеры друг у друга. Но то, что люди со звездами на погонах обворовывают матросов, ему было абсолютно точно известно. Часть выделенного на корабль провианта исчезает по пути от склада к баку матроса. Не брезгуют офицеры и брагой, одеколоном, которые отбирают у матросов. Грабят на Русском острове молодых военнослужащих, получающих посылки из дома:

– Покажи! Копченая колбаска, домашние консервы? Не положено! Забираю!

Больше всего поразило Вадима то, что воруют не только отдельные несознательные командиры, но даже и высокоморальные политические работники. Под конец боевой службы в Индийском Белаш некоторое время был приборщиком в каюте заместителя командира дивизиона главного калибра по политической части капитан-лейтенанта Головача. Тот на собраниях так убедительно рассказывал про моральную устойчивость, про честность советских моряков. Однако, когда «Суворов» пришел в Союз и «малый зам» перевелся на другой корабль, то Вадим обнаружил, что из каюты исчез чай, купленный им на Цейлоне на матросские валютные копейки в подарок домашним.

Несколько месяцев спустя на работах в арсенале Белаш встретил Головача, прибывшего в то же место с матросами другого корабля. Оба тут же узнали друг друга. Работающие матросы с удивлением наблюдали, как капитан-лейтенант заискивающе объясняет матросу:

– Пойми… У меня женщина на берегу… Надо было подарок…

Зарплата морского корабельного офицера в сто раз превышает зарплату матроса. Какой же сволочью был этот «политработник»? Ничего Белаш не сказал тогда коммунисту Головачу. Только презрительно плюнул на землю…

Воровство, очевидно, не зазорно ни среди матросов, ни среди офицеров. Также культивируются на флоте и не одобряемые на «гражданке» нецензурные выражения. На той же «зоне», если кого пошлешь по-матерному, то можешь жестоко поплатиться. Поэтому там нужно «следить за базаром», «фильтровать» слова. А на флоте, как писал Матроскин в своей тетрадке, «матрос без мата, как солдат без автомата». Никогда еще в своей жизни не приходилось Белашу столько материться. И матросы, и офицеры через каждое слово вставляют брань.

Кроме воровства, мата, обычны на корабле и пьянки. Они позволяют и время службы скоротать, и разрядиться от накопившейся психологической усталости. Поэтому многие на корабле становятся специалистами по браге, такими как Хвост. Самые нетерпеливые пьют одеколон: «Тройной», «Саша», «Для мужчин». Нередко Белаша будил посреди ночи чем-то расстроенный земляк:

– Вадька, у тебе одеколон есть? Как куплю, отдам…

Одеколон – дрянь жуткая: отравленный организм потом несколько дней отходит, но все-таки эта спиртовая настойка дает возможность хоть на время забыться – «уйти в увольнение». Поэтому, если дневальный ночью заснул и кто-то «провернул» рундуки, то вместе с тельниками в первую очередь исчезает именно одеколон.

Самые изощренные протаскивают спиртное на борт: летом, возвращаясь с береговых работ, проносят в резиновых грелках под одеждой, зимой бегут в магазин, спустившись по якорь-цепи на лед. Пасько во Владивостоке даже договорился с продавщицей ларька на стенке – прямо у здания штаба Тихоокеанского флота. Тетке краска нужна была для домашнего ремонта – в хозяйственных магазинах-то никакой нет. Так что снесли продавщице в помойном цинке банки с краской, а обратно на борт подняли две бутылки водки в больших кульках с печеньем.

Где пьянка, там и драка. Нетрезвые «годы» не только бьют молодых, но и дерутся между собой, вспоминая старые обиды. Бывает, даже бросаются на «прихвативших» их офицеров. Но если те особо не страдали при инциденте, то история не выходила за трап корабля: матросов не отдавали под суд – наказывали корабельным карцером или грязными работами.

Накопившаяся злоба, нерастраченная энергия в условиях попустительства вырывается из организмов через кулаки. Мичманы и меж собой дерутся, и матросов бьют. Большинство «сундуков» – это вчерашние, ставшие еще взрослее и сильнее «годки», получившие на погоны две зведочки в ряд и продолжающие жить в условиях неуставных отношений.

Мордобоем не брезгуют и офицеры, которых на корабле в первые же дни службы встречают неуставная жизнь, куча показушной, бумажной работы и «годковщина» со стороны старших офицеров. Не об этом они мечтали, читая книжки про ширь океана во время учебы в военно-морском училище. Приятно ли им слышать, как объявляют по корабельной трансляции:

– Офицерам и лейтенантам собраться в кают-компании!

«Лейтенанты» – те же «караси» среди «годков» – «старлеев», «каплеев», «каптри»…

Особенно достается офицерам, которые пришли служить на флот не после окончания военного училища, а получив звание на военной кафедре гражданского вуза. Таких презрительно зовут «пиджаками» и стараются унизить в первую очередь.

Разочарованные, унижаемые командованием бывшие морские «романтики» начинают отыгрываться на матросах. В большинстве своем офицеры считают рядовой состав необразованным быдлом, способным только жрать, пьянствовать и драться. Однако, звезднопогонные не замечают того, как сами становятся тем же быдлом: так же не сходят с корабля, так же бухают то, что найдется – хоть «благородное», выданное на протирку приборов «шило», хоть жуткое пойло – конфискованную у матросов брагу на томатной пасте.

Конечно, в таких условиях экипаж учится только самому необходимому: основным действиям на боевом посту, а также приборке и бачкованию. За что спрашивают – тому и учатся. За что не спрашивают – тому и не учатся. В результате на корабле полно матросов, которые не умеют плавать. Оказавшись за бортом, они просто погибнут, не сделав и нескольких гребков, не добравшись до шлюпок или спасательных плотиков.

Многие призывники, приходя служить на флот, думают, что на корабле их научат вязать морские узлы, отличать фок-мачту от грот-мачты, фор-стеньгу от крюйс-стеньги. Никому, однако, нет дела до того, что матросы не знают, чем отличается буксирный узел от хирургического. Для большинства рядового состава так и остаются ничего не значащими имена Нахимова, Ушакова. И Порт-Артур, и Синоп, и Гангут – лишь набор пустых звуков…

Матросы не знают историю даже своего крейсера, им не известно, что в ХІХ веке был на российском флоте корвет «Суворов», который совершил кругосветное плавание, и что в начале ХХ века в Цусимском сражении участвовал броненосец «Князь Суворов». Сам Вадим ничего бы не ведал о «Суворовых», не прочитай о судьбах одноименных кораблей в тетрадке дотошного Матроскина.

Даже имеющиеся знания, полученные до прихода на корабль, зачастую оказываются на борту никому не нужными. Да, учат будущих матросов в гражданских школах ДОССАФ, во время прохождения курса молодого матроса в экипаже и в учебке. Но нет никакой связи между количеством готовящихся специалистов и потребностями экипажей: связист попадает в подразделение дальномерщиков, радиометрист – к кочегарам, комендор – к штурманам. Огромные государственные деньги, выделенные на подготовку военных специалистов, выбрасываются впустую.

Белаш подумал о том, что, если бы была правильная отчетность, то давно бы высшее командование обратило внимание на творящееся на кораблях. Но «наверх» всегда уходят «нужные» рапорты. На корабле скрывают все недочеты и всячески приукрашивают действительность, приписывают, «округляют» в нужную сторону. Врут и по поводу отсутствия неуставных отношений, и по поводу перевыполнения повышенных социалистических обязательств, и по поводу успешного решения боевых задач.

Командование корабля врет по-крупному – в своих отчетах штабному начальству. По мелочам – обманывает матросов. «Большой зам» – самый политически, идеологически и морально авторитетный человек на корабле, – пообещал образцовому кубрику цветной телевизор. Все подразделения честно соревновались: кому ж не хотелось заиметь такую технику, чтоб и фильмы, и передачи во всей яркости смотреть. Дальномерщики-визирщики две недели чистили, красили свое жилое помещение и выиграли-таки конкурс. Телевизор был привезен на корабль, но поставлен… в офицерской кают-кампании. Как после этого было верить офицерскому слову, слову политработника, слову коммуниста?

Вадим не сомневался, что так было не всегда. Но когда началась эта разруха на флоте? После победы над фашистами и японцами, когда с крейсеров и эсминцев ушли боевые матросы и офицеры? В эпоху генсека Хрущева, пустившего на переплав лучшие корабли флота и распустившего их экипажи? Или все-таки только в нынешнюю эпоху, когда все вокруг берут на себя повышенные социалистические обязательства и рапортуют об их успешном выполнении вне зависимости от результатов? Но когда бы это ни началось, результат сегодняшнего положения дел на флоте неутешителен: реальность заменяется липовыми отчетами на бумаге…

Обдумывая все снова и снова, Белаш не мог взять в голову, как этот корабль до сих пор еще не утонул, не взорвался? Каким образом ему удается держать правильный курс и попадать в цель на большинстве стрельб? Неужели такой большой запас прочности заложен в этом крейсере? Он так устроен, так организован, что банде разгильдяев и очковтирателей сложно его потопить, сложно промахнуться, стреляя из его орудий? Вадим вздохнул: разве можно гордиться таким жалким флотом, и, наверняка, такой же жалкой армией? Поэтому граждане страны в большей степени и не гордятся своими военными, обычно жалеют их: «Бедный солдатик… Бедный матросик…»

Белаш вздрогнул от пришедшей в голову мысли: «Никакие враги не сделали столько для снижения боеготовности, как собственные руководители, посеявшие годковщину…» Он повернул шею, показалось, что чувствует на себе чей-то взгляд. Но нет: никто на Вадима не смотрел. Особист, который еще не имел в своем распоряжении аппаратуры, читающий мысли матросов, наверняка, спал. Давил подушку и его «партийный порученец» Слепа.

Подумав о Морозове, Белаш вспомнил, как в один из дней обсуждал творящийся на корабле бардак со своими товарищами в КДП. Пасько жал плечами:

– «Делаш», так ты и всю страну поменять захочешь.

Старик тут же подкинул другую мысль:

– Ну, поменяешь, а вдруг еще хуже станет?

Шуша махнул рукой:

– Все это не нами зроблено и не нам менять.

Нет, Вадим был уверен, что нужно внести дополнения в устав и добиться выполнения этого документа. Нужно изменить всю военную систему: сделать так, чтобы флот был боеспособен и управляем по уставу, а не по «годковщине». Но что он – недоученный геодезист, простой старшина первой статьи, – может сделать со всем флотом, с целой военной системой? Этот вопрос мучил Белаша несколько месяцев, пока после очередного обсуждения темы управления выход не подсказал Матроскин:

– Я, как уйду на ДМБ, в университет на факультет журналистики буду поступать, продолжу бороться с этим безобразием, так сказать, пером. До службы не смог поступить – баллов не хватило, так что пришлось немного в политехническом институте поучиться. А теперь знаю точно, что мне именно факультет журналистики нужен. И теперь меня не могут не принять: для творческого конкурса имею больше сотни публикаций. А тебе, Вадька, нужно в школу мичманов идти… Да нет, бери выше – в военно-морское училище. Впрочем, тоже нет: пока до адмирала дослужишься, у тебя у самого желание что-либо менять пропадет. Тебе вот что: в гражданский институт надо поступать. В университет на юридический факультет – там как раз законодательством занимаются. Они же ни черта не знают, что здесь у нас творится. А ты все знаешь. Выучишься, получишь полномочия и наладишь все так, как должно быть…

Сначала Белаш отмахнулся:

– Что ты, не сдам я экзамены в институт. После школы и в техникум поступать было не просто. А теперь вообще уже ничего по программе не помню. Три года не видел ни преподавателей, ни учебников…

Но Матроскин привел весомые аргументы:

– Для таких, как мы – уволившихся из вооруженных сил, при каждом вузе есть «рабфак» – подготовительное отделение. Там тебя за год подтянут, и поступать будешь вне конкурса…

Эта мысль Вадима зацепила. Он не хотел возвращаться в нелюбимый геодезический техникум. А после окончания юридического факультета Вадим мог совершить действительное что-то значимое в этой жизни. Он понимал, что, конечно, непросто это – учиться в университете, разбираться в законах. Но Белаш был готов учиться и не сомневался, что его опыт, желания, знания, которые получит, позволят ему разработать рекомендации для перевода вооруженных сил на уставную организацию службы, позволят помочь Родине.

Для поступления в университет Вадим собрал почти все необходимые документы. Осталось только получить характеристику с места прохождения службы. На ней должен поставить подпись «большой зам». Ранее Белаш не сомневался, что положительная характеристика будет подписана – все-таки он не «пролетчик» какой-нибудь. Но теперь все становилось не так просто. Если вмешается особист, то не видать Вадиму нужного документа. А без него Белаша не возьмут на «рабфак». В таком случае придется поступать на общих основаниях вместе со вчерашними школьниками, которые готовы к экзаменам, конечно же, гораздо лучше.

Откуда-то в голову Вадима приползла мысль: «Так может, пойти Морозову навстречу?»

Закрыл глаза. Как показалось – на мгновение, но, когда снова открыл их, то увидел, что в кубрике светло. Люк на верхнюю палубу открыт. В кубрике – никого. Даже дневальный куда-то запропастился.

Удивленный Белаш вышел на верхнюю палубу. На ней – тоже ни души. Вадим понял, что проспал что-то важное: наверняка все уже на своих боевых постах. Поднял голову, чтобы глянуть на КДП, и изумился – на ходовом мостике было полно народу. Какие-то незнакомые и, судя по животам и лысинам, очень важные дядьки. Белаш присмотрелся. Да это же сам Генеральный секретарь ЦК КПСС, а рядом с ним чуть ли не Политбюро в полном составе. Все как будто сошли с фотографии, на которой запечатлен визит Леонида Ильича Брежнева на крейсер «Сенявин». Генсек тянул руку куда-то вперед, как будто указывая на что-то.

Вадим незамедлительно нырнул обратно в кубрик, а и из него сразу же – еще ниже, к радиометристам. Там налетел на комдива, который замахнулся своей цепочкой:

– Почему не на боевом посту?

Белаш рванул по коридору дальше, чтобы, не показываясь на верхней палубе перед высоким гостями крейсера, сразу с низов выйти к площадкам. В клубном помещении горел яркий свет, оттуда доносилось:

– Итак, мы берем повышенные обязательства…

Впереди явно шло какое-то торжественное собрание, и Белаш двинул в обход по кубрикам. На повороте оглянулся и заметил, как какая-то тень тут же юркнула в сторону: как будто кто-то идет за ним, следит. Вадим прибавил шагу и чуть не упал во внезапно распахнувшийся перед ним люк. Хотел было отругать высунувшего голову матроса, но это оказался вовсе и не член экипажа. Из люка показался… отец.

Белаш растерялся:

– Как ты тут… откуда? Что здесь делаешь?

Отец гордо вытащил из кармана какую-то бумажку с печатью:

– Командировка. Галину Ивановну, мать твою должны были послать, но она приболела, так что я за нее. Комплектующие вам бракованные меняю. Ну, заодно кое-что и нам для дачи нашел. Ты Лильку не видел?

– И она здесь? – изумился Вадим.

– Где-то здесь, где-то здесь, – повертел головой отец. Потом забросил бумажку в карман и вытянул на палубу один за другим два снаряда главного калибра. Снова нырнул в погреб, выставил наверх еще и пороховой заряд.

– Зачем тебе? – растерялся Вадим.

– Дома все пригодится, – усмехнулся отец. – Из снарядов тротил добудем. Им, говорят, хорошо грибок на ногах лечить. Сестра у тебя умная, не зря в институт собирается. Потому и взял ее с собой, чтобы на месте не оплошать, прихватить, что надо. А порохом удобно печь на даче растапливать… И пионерам, если что, поможем. Придут они как обычно по весне, металлолом собирать для страны, а мы им болванки от снарядов. Нет, – передумал, – все не отдадим. Одну себе оставим: для чего-нибудь пригодится…

Сзади что-то заклацало по железной палубе. Белаш быстро обернулся – никого. Исчез и отец. По трансляции объявили:

– По заявкам советских тружеников передаем песню поэта С. Михалкова и композитора В. Мурадели. «Партия – наш рулевой». Исполняет солист Большого театра, лауреат Сталинской премии Иван Петров и Большой хор Всероссийского радио и телевидения.

Невидимый бас вдохновенно пропел:

Белаш хотел было пойти дальше по коридору на поиски исчезнувшего отца, но тут кто-то потащил его за робу назад. Повернув голову, Вадим с ужасом увидел, что он прихвачен гигантской клешней. Длинная, покрытая волосками лапа тянет его за собой в темноту еще одной распахнутой броняшки. Белаш отвернулся, напрягся и шагнул вперед. Снова обернулся: из-за броняшки показались маленькие, такие знакомые глазки. Глазки Морозова? Увидев их, Вадим рванул вперед уже что есть мочи. Затрещала ткань рвущейся робы. Но гигантская клешня не отпускала. Тогда Белаш, вспомнив стрельбы на Сахалине, вцепился зубами в хитиновую оболочку. Она не выдержала и громко треснула. Из-под хитина брызнул сладкий крабовый сок. Клешня отвалилась в сторону.

Освободившись, Вадим взлетел по трапу на верхнюю палубу. Снова посмотрел на надстройки и снова увидел на ходовом мостике Генерального секретаря. Только это был уже не Леонид Ильич Брежнев, а Юрий Владимирович Андропов. Вадим вспомнил, что старый, дряхлый, целующий в засос своих товарищей генсек совсем недавно умер – на флоте даже объявляли боевую готовность, которую сняли после назначения нового руководителя коммунистической партии и советского государства. Андропов стоял теперь на мостике и так же, как и Брежнев, тянул руку куда-то вперед.

Белаш посмотрел в указанном направлении и… проснулся. Дневальный стоял на своем месте. На шконках мирно похрапывали Пасько, Шуша, Старик…

Вадим вспомнил об институте и характеристике. В голову снова приползла мысль: «Так может, пойти Морозову навстречу?» И тут же тело вместе со всеми другими внутренностями корабля основательно тряхнуло ударившей в корпус мощной волной. «Или не пойти?»