По кораблю объявили штормовое предупреждение. Разыгравшаяся стихия была и на стороне командира корабля, прятавшего «Суворов» в волнах, тучах, воздушных вихрях, и на стороне Белаша, который вновь отложил свой третий визит особисту. Во время шторма, когда громадный крейсер, как малое перышко, швыряет из стороны в сторону, передвижение по кораблю всем, кроме вахтенных, запрещено. На верхней палубе вода может запросто смыть за борт или так к надстройке припечатать, что костей не соберешь. Во внутренних же помещениях, зазевавшись, легко сломать ногу или головой сильно удариться о какой-нибудь механизм. Даже в гальюне становится небезопасно во время «прыжков» корабля: из отверстия толчка может ударить фонтан и окатить зазевавшегося матроса, в лучшем случае, только забортной водой. Тучи в шторм опускаются так низко, что, кажется, ложатся прямо на волны. Становится темно и непонятно: это еще день или уже ночь наступила.

Вернувшись в кубрик, Вадим забрался на свою верхнюю шконку. Прислушался. Всего несколько сантиметров палубы отделяли его от шумящего сверху моря. Огромные волны захлестывают бак, прокатываются по палубе до шкафута над кубриками: матросы, как в подлодке, на короткое время погружаются под воду.

Белаш специально выбрал себе шконку, которая располагалась поперек корабля: в «продольной» во время бортовой качки с боку набок перекладывает. Но и в «поперечной» все не так просто: приходится упираться ногами в цепь, на которой держится шконка, а головой – в подушку. Иначе будешь костями и мышцами по собственной коже то в одну, то в другую сторону перекатываться: то к макушке, то к пяткам.

По трансляции прошла новая команда:

– Бачковым получить на камбузе воблу и сухари!

Когда штормит, и то, и другое помогает от тошноты. Но не всем. В любом кубрике найдется хотя бы один матрос, который за свои три года службы так и не смог привыкнуть к качке: надолго зависает в гальюне, судорожно держась там за поручень и «травя» в очко. Таких зовут «Нельсонами» в честь английского адмирала, который, посвятив всю свою жизнь морю, так и не смог привыкнут к волнению: стоял на мостике, командовал кораблями и между делом «травил» в перчатку.

Но большинство все-таки привыкает. В шторм все, не стоящие на вахте, разбредаются по кубрикам, забираются в шконки. Молодые матросы, пользуясь случаем, спят как ангелы. «Годки», посматривая одним глазом на «карасей», вспоминают свои первые месяцы службы, размышляют о том, что их ждет на гражданке. И Вадим, который стоял в первую смену вахты, а потому выспался ночью, лежал теперь в шконке с открытыми глазами. Вспоминал о том, что было после возвращения корабля с боевой службы в Индийском океане.

Корабль пустел на глазах. Сразу же сошли переслужившие почти полгода «весенники». Следом «испарилась» часть офицеров. Многие из них получили отпуска и полетели в Киев, Ленинград, Москву, к Черному морю: к семьям, с семьями или в их поиске. Чертыхались, наверное, вернувшиеся из ненавистных тропиков офицеры, услышав от жен: «Хочу на море! Хочу на юг!» Истосковались же семьи по солнышку, что тут, на Чилиме, что в том же промозглом Ленинграде…

Вскоре перевелись на другие корабли и должности некоторые офицеры. В запас уволились и отслужившие свои три года «осенники». Корабль сдал оружейный арсенал, топливо и встал в сухой док судоремонтного завода во Владивостоке. На «Суворове» появились гражданские специалисты, ремонтирующие сложную технику. С утра до вечера раздавался по кораблю невыносимый скрежет. Это специальная машина шла вдоль крейсера, отдирая огромной металлической щеткой от бортов и днища приросших к ним ракушек. Сквозь блеск очищенного металла стали видны трещины, оставленные ударами океанских волн по корпусу.

Другая машина шлифовала огромные винты корабля. Их запрещено фотографировать, однако все матросы считали своим долгом сняться на фоне лопастей, которые в несколько раз больше их роста.

Очень некомфортным стал корабль, «выброшенный», как кит, на сушу. Весь день на нем грохот, скрежет. Электричество и пар подается с берега в ограниченном объеме, поэтому холодно внутри обдуваемого со всех сторон металлического корпуса. Еще и по нужде надо ходить на территорию завода, оставляя вахтенному в залог военный билет. Днем это еще куда ни шло, но ночью сто раз подумаешь, прежде чем одеться и отправиться через весь крейсер в гальюн, который расположен на берегу в полусотне метров от трапа. Не все на такой «подвиг» отваживались, поэтому даже запертые корабельные гальюны были залиты желтым льдом – щелочка всегда найдется. На верхних площадках стали появляться газетные кулечки с дерьмом внутри, и надписью типографским шрифтом сверху: «Правда», «Комсомольская правда», «Боевая вахта»…

Торчать в заводе было не самым веселым делом, но все подбадривали друг друга:

– Раз ремонтируют, значит, снова на боевую службу отправят. Может, даже к западным берегам США!

Чтобы экипаж не маялся бездельем на корабле, матросов посылали на береговые работы. Каждый день выписывали различные наряды. «Суворовцы» кучками разбредались по огромной заводской территории. Совсем молодые делали вид, что помогают рабочим. «Годки» курили, играли банкой в футбол, искали сухопутных приключений.

Белаш той осенью уже не только был старшиной, но и, что более важно, отслужил свои «два»: бросил бачковать и шарить приборку. Поэтому на заводские работы его назначали командиром группы, в которой были и «караси», и «годки». Матросов выбирали из разных подразделений. В группе Вадима, работающей на лесопилке, оказался и Олег Темнов – здоровенный наводчик орудия из первой башни, отслуживший тогда еще только свой первый год. Раньше Белаш сталкивался с ним лишь в башне да в корабельном гальюне. Теперь же Вадим мог оценить наводчика с точки зрения, хоть и временного, но командира. Темнов ему приглянулся – молчаливый, спокойный, работящий парень. Олег не пытался «шланговать», как это обычно делает большинство молодых, и аккуратно, одна к одной, укладывал доски.

Пока группа молодых матросов делала вид, что работает, перетаскивая с места на место какие-то чурки и оборезки, Белаш в компании других «годков» трепался с гражданскими девушками-рабочими. Не каждый бы, конечно, назвал девушками этих двадцати пяти – тридцатилетних, потрепанных портовой жизнью, укутанных в грязные ватники женщин. Увидишь такие лица на гражданке и отвернешься. У одной нос, как у Буратино, да еще и с крючком на конце. Другая – вся жирная, сальная. Третья краснолицая, постоянно чешется… Но они имели все то, что имеют женщины, и при этом благоволили к матросам. Там, за забором судоремонтного завода, им найти ухажеров, наверное, было не просто. А тут они чувствовали себя просто королевами. Матросы глядели на них преданными глазами и говорили, говорили простые, но такие приятные комплименты.

Растаявшие от обильного внимания женщины решили отблагодарить своих «кавалеров» и в день зарплаты устроили матросам праздник – принесли вина. Выпив, разделились на парочки: разлеглись тут же, кто – на фанерном листе, кто – на куче ветоши. Полетели пуговицы со вскрываемых в спешке телогреек, поползли вниз ватные штаны. Время рвануло в бешеном ритме….

Молодые матросы без старшин, но под командованием могучего Темнова, которого наделил полномочиями Белаш, вернулись на корабль вовремя. А вот за «годками» пришлось идти самому комдиву. Очень злой, не отпущенный в отпуск Карабас что есть мочи хлестал своей цепочкой по голым матросским задницам:

– Вот вам «делаши», вот вам «делаши»!..

Несмотря на то что офицеры усердно «защищали» корабль, к Новому году на борт удалось протащить водку. Гонцы ночью спускались в док по якорь-цепи, как по лестнице, выбирались за заводскую территорию в город и там покупали спиртное у таксистов. Однако насладиться результатами такой успешной операции удалось не всем матросам. В комендорском кубрике Карабас нашел водку точно тридцать первого декабря и побил бутылки на глазах страждущих. Пахучая жидкость превратилась в лужу, которую не впитывал линолеум. Как только комдив вышел из кубрика, все «годки» упали на палубу, прижимая к губам носовые платочки, чтобы не порезаться бутылочными осколками. Как раз перед приходом Карабаса была сделана приборка, так что палуба была чистой, да и сама водка прекрасный дезинфиктант. Поднялись «годки» с палубы изрядно нализавшись, и Новый год прошел весело: с гитарой, баяном и магнитофоном, который, несмотря на запрет, имелся во многих подразделениях.

И в КДП тоже был «кассетник». Всем постом сбросились несколькими зарплатами и купили портативную «Весну». Оборудовали под нее специальную «шкеру» – только появившийся тогда в посту Старик догадался: вынули из второго электрического обогревателя спираль и установили на ее место магнитофон с кассетами. С виду обогреватель, а откинешь кожух – музыкальный центр. Подставишь к «Весне» микрофон громкой связи, и песни транслируется по постам друзей. Сидят они у динамика и слушают, замирая сердцем:

Или

Обычно из КДП «концерт» давали Хвосту в боевую рубку, а еще радиометристам, которые ретранслировали музыку куда-то дальше.

На Новый год принесли «Весну» в кубрик. Напрасно. Под утро заявился старпом и, ничего не сказав по поводу витавшего амбре, забрал магнитофон:

– Не положено! Будете увольняться, заберете. А пока у меня в каюте постоит…

Дни в доке тянулись тоскливо: что ж веселого сидеть в железной коробке да работать на заводской территории, где контакты матросов с женским полом, увы, «ограничили». Все говорили, что было бы лучше зимовать в Совгавани. Там, хотя корабль тоже бездвижен – вмерзает в лед, – все равно веселее: можно на льду в футбол играть. И молодых на работу на овощебазу нужно водить через бухту – тоже развлечение. Правда, в тридцатиградусный мороз лучше все-таки не десять километров по льду топать, а в тепле на корабле сидеть за чайником с бражкой. Ничего даже, если прихватят и заставят пожарную полынью рядом с кораблем долбить. Это порой очень забавно: через проделанные отверстия вылазят наверх задыхающиеся подо льдом нерпы. Их легко поймать. Короткие, толстенькие, со слезящимися печальными глазами, они так жалобно урчат, что никто им вреда не причиняет. Насмотревшись на нерпу, ее всегда отпускают.

Вместе с матросами тосковали на крейсере и «партизаны» – присланные на переподготовку тридцати-сороколетние гражданские. Делать им на корабле было нечего: свое уже давно отслужили. В посты, где хозяйничали срочники, их не пускали. Так что маялись «партизаны» целыми днями в кубриках: спали, играли в карты, просто бездельничали. Белаш не понимал, зачем оторвали этих людей от семей, детей и даже внуков. Полтора месяца безделья. Сорок пять дней «переподготовки» люди вычеркивают из своей жизни, а государство их тем временем кормит и зарплату им в полном объеме платит…

К весне, когда совсем уже экипаж истосковался в доковой «тюрьме», ремонт закончили. «Партизаны» с чувством выполненного долга разъехались по домам. Вместо них на корабль прибыл другой «попутный груз» – курсанты из Сахалинского морского училища в Холмске. Сначала этих решили не трогать: как и «партизаны», они все-таки должны жить по другим законам. Так что первые дни гражданские курсанты вели легкую жизнь: бездельничали, ходили в увольнения. Но потом кто-то из них «борзанул» в матросском кубрике, и с той поры стали рассредоточенных по подразделениям «гостей» повсеместно бить и к работам припахивать: надолго им запомнится стажировка на военном корабле…

Чтобы снова быть полностью готовым к бою и походу, крейсер получал обратно снаряды, топливо, провизию. И днем, и в темное время суток:

«Среди ночи в кубрике раздался зычный голос дневального: "Подъем! Построение на юте". Вспыхнул свет. Сегодня тревоги нет, просто баржа с продовольствием подошла к кораблю лишь поздно вечером. Вот и объявлен на корабле аврал, одно подразделение сменяет другое, отработавшее свое время. Одно за другим, без сбоев: ведь к утру баржа должна быть обязательно разгружена.

Все это матросы хорошо понимают, а поэтому одеваются быстро, без лишних слов. Несколько минут – и подразделение уже на месте построения. Моряки слегка поеживаются: только из койки, а ночи холодные.

Короткий инструктаж, развод. И вот, заработал матросский конвейер… Темп работе всего подразделения задают моряки, находящиеся внизу на барже: они загружают сетку. Ящик к ящику, мешок к мешку, точно и аккуратно выстраивается пирамида груза на барже. Сетка загружена. Слышится зычный голос боцмана, и сетка послушно, медленно поползла вверх. Через несколько секунд она уже плавно опускается на палубу корабля. К ней тут же тянутся десятки матросских рук.

Ящик на плечо – следующий, мешок на спину – следующий… Четко работает матросский конвейер. Сначала движения воинов немного замедлены. Но вот разогрелись, и, как в таких случаях часто бывает, началось соревнование. Хоть и тяжело, а моряки с грузом чуть ли не бегут: никому не хочется выглядеть в глазах товарищей слабаком.

Когда чувствуешь соперничество, когда тебя захватывает дух состязательности, тогда и время летит незаметно, работается легко и весело. Некоторые из матросов не прочь показать свою удаль: берут груза побольше, чем все: два, а то и три ящика.

Незаметно идет время, и все же усталость дает помаленьку о себе знать, ноют освободившиеся от груза руки, чуть-чуть подрагивают в коленях ноги. Мимолетный взгляд на часы – осталось совсем немного.

На разгрузку заступило следующее подразделение. А мы быстро умываемся, смываем пот и грязь, раздеваемся – и в койки. Завтра новый рабочий день, и подъем, как обычно, в шесть…»

Так описывал Матроскин в «На страже Родины» один из авралов, которые сменяли друг друга после выхода «Суворова» из завода.

В ясные ночи комендоры готовились к стрельбам – выполняли «сведение». Для того чтобы орудия и оптика смотрели в одну точку, на небе выбиралась звездочка, находящаяся на расстоянии в миллиарды миль от земли. На нее нацеливали перекрестия всех орудий и оптических приборов: один раз, второй, третий…. Работа эта была кропотливая, отнимающая по нескольку ночных часов…

За время стояния в доке экипаж «Суворова» соскучился по выходам в море. Дождались. Командование флота здорово «развеяло» матросов крейсера – одно учение сменяло другое. Были очень простые стрельбы «стволиками», когда не тратится дорогой запас зарядов и снарядов. На таких учениях на ствол среднего орудия главного калибра устанавливается сорокапятимиллиметровая пушка. Поворачивается башня, все орудия поднимаются на нужный угол, но стреляет, «пукает» только одна маленькая пушечка. И всплески от ее снарядиков, падающих в море, дальномерщикам едва заметны…

В Японском море стреляли по воздушным целям. Летит в сторону крейсера учебная ракета, а он по ней лупит из всех орудий. Сначала на дальних подступах главный калибр ставит на воде заслон из высоких всплесков-разрывов. Потом бьет по воздуху шрапнельными снарядами. Когда ракета подлетает ближе, в дело вступает дивизион универсального калибра и тоже посылает навстречу угрозе шрапнель – пулевое облако. На самой ближней дистанции «подает голос» зенитная артиллерия. Крупной дробью «стучат» полуавтоматические тридцатисемимиллиметровые сдвоенные орудия «В-11». Мелкой – полностью автоматические с вращающимися шестью стволами АК-230, имеющие скорострельность тысяча выстрелов в минуту. В небе такой салют получается – ни на одном празднике не увидишь!

Наблюдая за учениями, Матроскин едва успевал отписываться во флотскую газету:

«Только что по корабельной трансляции командир объявил: «Корабль вошел в район, где ожидается нападение торпедных катеров «противника». Значит, всем нужно быть предельно внимательными, не допустить неожиданной атаки, встретить «противника» метким огнем.

…Море все так же не спеша гонит свои волны, едва ощутимо кренит корабль. Горизонт по-прежнему чист, но опасный район не пройден. Расслабляться еще рано: торпедному катеру нужны считанные минуты для атаки. Не успеешь сосредоточиться – и «противник», произведя залп, уйдет безнаказанным.

– Левый борт… Дистанция… Принять целеуказания! – сигналом к действию комендоров прозвучала команда с ГКП.

Несколько секунд понадобилось горизонтальному и вертикальному наводчикам. Старшина 1 статьи Касаев отчетливо увидел приближающуюся серую цель. Она все увеличивалась в размерах, скользя по белому бурунному следу, оставляемому скоростным катером. Но и скорость не поможет теперь «противнику»: перекрестие в окуляре артиллерийской установки «приклеилось» к щиту. Тишину нарушил доклад Касаева:

– Целеуказания приняты!

Через мгновение с ГКП последовала долгожданная команда:

– Огонь!

Мелкой дрожью отдалась под ногами палуба на дробный треск залпов артиллерийской установки. Одна за другой протянулись огненные трассы над морем. Белыми фонтанчиками окружили щит разрывы. Еще несколько коротких очередей и вновь тишину нарушает лишь шелест воды, бегущей вдоль борта.

Положенный на стрельбу боезапас израсходован. Касаев сам видел, что все залпы легли накрытием. И осмотр цели подтвердил предположение командира расчета. Будь на месте щита корабль противника, не одну пробоину насчитал бы враг в борту…»

Еще были стрельбы по берегу. Особенно их любили офицеры, потому что полигон находится в закрытом районе Сахалина: там полно всякой кеты-горбуши и можно легко заготовить пару ведер красной икры «для семьи-для дома». Командир носовой группы Дорохов с удовольствием вспоминал прошлые береговые стрельбы:

– Объелись мы тогда этой икры, так что животы болели…

Поговаривали, что в разгар нереста командующий флотом даже организует специальные учения, чтобы «порыбачить» силами военно-морских кораблей.

И Белаш вспоминал свои сахалинские учения с превеликим удовольствием: они так разнообразили корабельную жизнь. Вадим вошел в состав корректировочного поста и вместе с группой матросов был высажен на берег. Как оказалось, на райский берег. На голый крючок ловили в мелкой речушке форель. Заходя по колено в море, вытаскивали руками огромных крабов. Правда, ловили их без Белаша: его дрожь брала, когда он видел маленькие глазки и шевелящиеся конечности. Но ел он крабов наравне со всеми и потому что изрядно тогда проголодался, и потому что вареные лапки и клешни были уже совсем не страшными, а под хитином, который легко ломается под напором зубов, обнаружилось такое вкусное белое мясо. Ночь. Звезды. По подбородку и рукам матросов течет сладкий крабовый сок…

Вадим тогда думал, как бы такими деликатесами домашних угостить. Ни мать, ни отец, ни сестренка ни разу в жизни не пробовали крабов: в магазинах их не продают. Только распределяют среди управленческого аппарата. Отец рассказывал, что директор завода, его заместители, члены комитета комсомола, парткома и профкома каждую неделю получают продуктовые наборы с копченой колбасой, шпротами, икрой, консервированными гребешками…

Хрумкая крабов, вспомнил друга Федора, который расписывал ему прелести геодезической работы: работу на стройках, в дремучих лесах. Но вот Вадим и без окончания техникума оказался в самой настоящей тайге.

Удовольствий в этой высадке на Сахалин было не мало, но вместе с тем особо «суворовцы» там не расслаблялись – край дикий. Не зря всей группе перед заброской делали прививки от энцефалита: уже в первый день пребывания на острове санинструктор снял с нескольких матросов клещей и вколол какие-то дополнительные препараты. Сделал Белаш шаг в сторону от стоянки и наткнулся на косулю. Она, видимо, никогда не видела человека, стояла и с любопытством разглядывала его. Убежала только, когда Вадим подошел вплотную и решил ее погладить. Улыбнувшись, он зашагал за пресной водой к ручейку по короткой натоптанной матросами тропинке, набрал ведро, и двинулся было обратно, но замер, увидев, что на пути лежит медвежье… Парит, видимо, совсем теплое: медведь только что эту кучку положил. Наверное, специально на тропинку. Чтобы свое присутствие обозначить. Мигом тогда Белаш перепрыгнул кучку и вернулся в лагерь, схватился за автомат. После этого случая не расставался с оружием уже до конца пребывания на берегу.

Как темнело, то все дежурили у костра по очереди. Белаша толкнули в три часа ночи. Зевая, он вышел к костру. Огляделся: от кого в этой глуши охраняться, можно и поспать еще дальше совершенно спокойно. Подбросил дровишек, прилег рядом с костром. Но только закрыл глаза, как услышал страшный рев. Прямо из-за ближайшего куста.

Вскочил, передернул затвор. Весь сон как рукой сняло. А справа подальше еще один медведь голос подал. И слева… Так и просидел он до конца смены под медвежью перекличку с взведенным автоматом.

Не так часто попадает стрелковое оружие в руки моряков. Вспомнил, как в военкомате ему сказали: «В Афганистан пойдешь интернациональный долг выполнять… Сначала – в учебку в Казахстане, а потом туда – на войну…». Но судьба распорядилась иначе: попал на корабль. А мог бы быть в Афганистане. Где у каждого есть личное оружие. Где каждый день гибнут советские ребята. Вздохнул: вспомнился Миша Валехин, учившийся в соседней школе. Привезли его на Родину в цинковом гробу. Не дали даже матери последний раз взглянуть на сына. Кто знает, что было бы сейчас с Вадимом, окажись он, как первоначально выходило, где-нибудь под Кандагаром, на перевале Саланг или в Панджшерском ущелье…

Днем по таежным зарослям вышли к нужной точке. Матроскин, опросив участников событий, конечно, написал и об этих стрельбах:

«Корабль плавно покачивался на волнах, удерживаемый на месте якорем, когда от его борта отвалил и скрылся в густом тумане баркас, шедший в сторону невидимого пока берега. Но вот приглушенно зашумел прибой, и прямо по курсу баркаса открылся берег, усыпанный серыми, разнокалиберными валунами.

На баркасе, перекрыв стук дизеля, прозвучала команда: «Приготовиться к высадке!» Старший матрос В.Займогов, погрузившись по грудь в воду, первым двинулся к берегу. Началась высадка корректировочного поста.

…Перед кораблем стоит нелегкая задача: уничтожить огнем своих орудий невидимую с моря береговую артиллерийскую батарею «противника». Для того, чтобы обеспечить надежное подавление этой цели, и высадился на берег корректировочный пост. Моряков встретил бурелом из поваленных старых сосен, нехоженая, в высокой мокрой траве земля. Но нужно идти, чтобы не встретиться с «противником», иначе боевая задача может быть сорвана. Группа шла на берег не отдыхать – на задание. А заданий с долгими привалами, со смакованием земных чудес не бывает, поэтому снова вперед – по нехоженой тайге с вещмешком, приборами и автоматом за спиной, по большим и малым ручьям, через колючие заросли, по сопкам то вниз, то вверх. И вновь перед глазами мокрая от пота и дождя спина сослуживца, а в ушах отрывистое, натруженное дыхание идущего следом. Подрагивает стрелка компаса, от едкого пота зудит лицо, а ноги шагают, шагают, шагают…

Впереди, пробивая дорогу, покачивая в такт ходьбе своей головой, точно маяк сигнал подает, старшина 1 статьи В. Белаш. Ему труднее всех: он торит тропу, оставляет за собой еле заметную, но дорожку. Тяжелеют вещмешки, оттягивают плечи автоматы, врезаются в тело лямки корректировочных приборов. До места, назначенного командиром корабля, еще не близко, а время не ждет…

Корабль втянул в себя якорь-цепь и, вспенив холодную волну за кормой, начал набирать ход…

…Но вот и конечная точка. И на передышку уже не остается времени: через полчаса – начало артиллерийской стрельбы, и корректировочный пост должен находиться в полной готовности. Пока устанавливаются и проверяются приборы, старший матрос А.Колесников и матрос А.Грибов подсоединяют аккумуляторы, развешивают антенну, и через несколько минут командир корпоста получает от них доклад: «Есть связь!»

Вадим Белаш приник к дальномеру. Пальцы мягко, но цепко захватили рукояти настройки: перед глазами полигон – маленькая площадка, на которую должны упасть корабельные снаряды. Должны… Солдат, стреляя из винтовки, сам наводит ее, сам нажимает на спуск. Здесь же, прежде чем снаряд ляжет в заданную точку, сколько людей рассчитают его полет, сколько рук направят!

Время «Ч». На корабле дружно заработал расчет радиометристов артиллерийских во главе со старшиной 2 статьи Г. Запорожцем. С предельной дистанции опытный специалист начинает точно удерживать цель на экране станции. Так же уверенно работает и его сослуживец 3. Бурганов. Их замеры немедленно поступают в центральный пост, где артэлектрики вырабатывают в своих умных машинах точные данные для стрельбы. Поступает новая команда. Орудия заряжены:

– Товсь! Ревун!

Гулко грянул залп орудий – корабль слегка дрогнул. В лицо ударило теплом и запахом сгоревшего пороха. Снаряды слабо зашелестели над синей водой. Темп стрельбы нарастает.

Уже не слышно шелеста летящих снарядов, в ушах стоит непрерывный глухой звон. Орудие за орудием, резко отталкиваясь назад, извергали длинные языки огня и дыма.

…Где-то над морем будто гроза разразилась: ветер донес до берега отголоски далекого грома – залпа корабельных орудий. И следом – шелест в воздухе, совсем рядом, как будто над самой головой пролетает снаряд, вызывая неприятную навязчивую мысль: «А вдруг…» Но Вадим улыбнулся, вспомнив корабельных товарищей – у всех парней на корабле надежные, проверенные морем руки.

Несколько в стороне от «батареи» вспыхнули огоньки, поднялись в воздух пыль и земля, а затем донеслись резкие, звучные разрывы. Вспышки. Черные фонтаны. Прямо перед глазами земля, приближенная оптикой, поднимается на дыбы. Рвались те самые снаряды, к которым на корабле Вадим прикасался ладонями, которые брал на руки, чувствуя могучую, таинственную тяжесть, выплеснувшуюся теперь в эти сполохи огня, в сухой и резкий треск разрывов.

Старшина 1 статьи В.Белаш замеряет отклонения. Не отрываясь от окуляров оптических приборов ни на секунду, выкрикивает цифры. Крепко прижав к своим головам наушники, связисты немедленно передают данные, обработанные командиром корпоста на корабль.

…Вновь зашелестели снаряды над головами, и огоньки разрывов заплясали точно в расположении батареи. Белые шапки взрывов, громоздясь друг на друга, ложатся на камни полигона, который весь окутался громадными клубами пыли. Корректировщики наперебой закричали: «Накрытие, накрытие, накрытие…»

…Последний зaлп и странная после такого гула тишина в ушах. Стрельба закончена. Наблюдается последний всплеск на экране.

… – «Батарея» уничтожена!

…Теперь, пока «противник» не «опомнился», нужно быстрее свертывать корпост и возвращаться на корабль. И опять бурелом, ручейки, кусты и сопки – та же «бездорожная дорога», но теперь она ведет обратно, на корабль. Цепочка матросов споро зашагала по траве.

Знакомым соленым ветерком встретил их берег родного моря. И через несколько минут баркас вновь двинулся к своему кораблю.

А там – доклад, несколько трапов, люков, и наконец-то можно будет помыться, «порубать» горяченького борща, завалиться в уютном кубрике на родную койку. Туда, на корабль, и что еще нужно! Улыбнулся Вадим, он знал, что часы, проведенные на берегу, не раз и не два всплывут в его памяти, что едва ли не каждую ночь будут ему сниться лесная поляна, высокие и стройные сосны, запах и вкус далекого, во всегда желанного берега.

На корабле моряки корпоста узнают, что стрельба выполнена успешно. И в этом есть немалая доля их труда. Но пока они думают о другом: о том, как они похожи на тех, таких же вот двадцатилетних краснофлотцев, что в войну корректировали огонь по вражеским объектам на берегу, о то, что они, поколение, не видевшее войны, – вполне достойны по своим делам, по своей выучке и мастерству поколения тех грозовых сороковых, о том, что если и им придется корректировать огонь по настоящему врагу, и случись такая же ситуация, как у симоновского Леньки – лейтенанта-корректировщика, то и они, не раздумывая, передадут на корабль короткие, как выстрел, слова: «Вызываем огонь на себя!»

С особой тщательностью готовился корабль к стрельбе на Приз Главнокомандующего ВМФ. Каждую осень по одному крейсеру с каждого из четырех флотов участвуют в этом состязании. «Суворов» еще никогда не побеждал.

Подготовка была порой очень скучной. Так, долго стояли у стенки в Бяудэ и сдавали задачи К-1, К-2, в ходе которых идет проверка организации корабля и приготовления его к бою и походу. Но случались и интересные выходы в море. В один из них «Суворов» отрабатывал взаимодействие с разными кораблями возле Камчатки. Там Белаш с удивлением рассматривал в дальномер танки на берегу. Знал от офицеров, что есть на полуострове целый танковый полк. Не очень ему было понятно, зачем эти бронированные машины там, где сплошные горы: на крохотном ровном кусочке суши у моря даже и разогнаться толком не успеешь.

Между делом отпраздновали день Военно-морского флота. В очередной раз убедились, что верно говорят: "праздник для матроса, как для лошади свадьба». Мало того, что бесконечно чистили-красили корабль, так еще и каждый день маршировали на строевых занятиях под оркестр на стенке.

Утром в последний день воскресения июля, когда официально отмечается день ВМФ, корабли Сахалинской флотилии выстроились в линию на рейде возле штабного поселка Заветы Ильича: крейсер «Суворов», эсминец, сторожевик, ракетный и торпедный катера, подводная лодка. Все чистенькие, блестящие, украшены флагами расцвечивания. Для собравшихся на берегу людей началось представление. Корабли стреляли холостыми снарядами, выпускали учебные торпеды и тушили учебные же пожары. Судя по крикам и аплодисментам, все люди на берегу были очень довольны увиденным.

В честь праздника жены офицеров с детьми, живущие в районе Совгавани, прибыли на корабль. Для них и всего экипажа корабельный оркестр дал концерт, начав с песни «Что тебе снится, крейсер "Суворов"». Ее переделали из «Что тебе снится, крейсер "Аврора"»:

Женщины прогуливались по верхней палубе и задавали встречаемым матросам интересные вопросы:

– У вас на «Суровом» трамваи ходят? – указывали на железные рельсы, лежащие поверх деревянной палубы.

– Ходят, – серьезно отвечали матросы, – но только в будни. В выходные и праздничные дни в парк уезжают…

Особенно потешались во время таких разговоров молодые «суворовцы», которые сами лишь совсем недавно узнали, что по рельсам на корабле загружают и сбрасывают в море огромные мины.

Некоторые отважные жены посетили не только открытые образцовые первый и второй матросские кубрики, но и попросили показать, «что там дальше внутри корабля». Несообразительный дежурный офицер вывел их в центральный нижний коридор. Спустившись, жены офицеров остановились возле трапа как вкопанные: мимо них шел бесконечный поток абсолютно голых матросов.

Так как день был праздничный, то после официальных мероприятий работала баня, и все подразделения мылись, строго соблюдая график. В баню шли в одних трусах, с полотенцем и мылом в руках. Пока мылись, заодно и трусы стирали. Так что обратно в кубрик через весь корабль шли голыми с мокрыми трусами и полотенцем на плече: и тепло в низах, и кого стесняться-то. Жены офицеров были весьма впечатлены достоинством гордо проходящих перед ними моряков советского военно-морского флота.

В этот день Вадим увидел жену командира четвертой башни Голикова, вспомнил, как во время совместной вахты на юте старший лейтенант вздыхал: «Красивая она у меня и умная. А и выйти ей в люди здесь некуда, кроме дома культуры, и работы нет – кому нужен кандидат филологических наук в Бяудэ. Военный мат изучать?» Белаш, глядя на супругу Голикова, крепко держащую под руку старшего лейтенанта, соглашался. Действительно, молодая женщина со стройной фигурой, тонкими чертами лица, падающими на плечи длинными волосами была чертовски привлекательна. В глубине внимательных, осторожных глаз чувствовался ум. А у многих других офицерских жен были совершенно пустые глаза. Впрочем, как и у их мужей…

Белашу очень хотелось увидеть жену тогдашнего особиста Рощина. Но офицер был на празднике один. Вадим подумал, что, наверное, супруга, как и все его дела, строго засекречена…

После праздника продолжилась подготовка к главкомовским стрельбам. Белаш под это дело даже «культпоход» в магазин выбил. Обратился к комдиву:

– «Та-ша», для зрения сахар нужен. Разрешите в магазин за конфетами сходить.

В обычное время Карабас послал бы его, конечно, далеко и надолго, но в данный момент позволить себе такого не мог: результат стрельбы очень сильно зависит от того, насколько точно команда Белаша дистанцию и курс на цель измерит. Так что дал комдив «добро» и с одним из офицеров Белаш сходил в магазин. По одному Карабас никого не пускал после того как «сбегавшего за конфетами» Пасько принесли на корабль в дупель пьяного.

Вадим уже не первый раз был в поселке: сюда и на работы посылали, и в кино ходили в культпоход. Каждый раз Белаш поражался тому, какая же эта Бяудэ, в которой живут некоторые мичманы и офицеры, страшная дыра: сплошные бараки да двухэтажные, давно не ремонтированные дома. Все в духе Чилимы. Гниют тут люди заживо. Из всех развлечений – только обшарпанный дом культуры…

После того как Белаш вернулся с берега, комдив спросил сквозь зубы:

– Чего тебе еще надо, «делаш»?

Вадим прикинул и в шутку предложил:

– Если будут ночные стрельбы, то хорошо бы какой-нибудь огонек на щите установить. По нему мерить дистанцию намного проще, чем по серому силуэту.

Карабас же шутки не понял и серьезно пообещал:

– Хорошо. Если будет стрельба оптическим способом, то аккумулятор автомобильный там с лампочкой поставим. С нашего корабля никто из комиссии такой огонек не заметит, а тебе должно хватить.

Белаш согласился:

– Хватит…

Соревновательная стрельба на приз Главкома оказался именно ночной. По условиям, разосланным из Москвы по всем флотам, крейсера должны были поразить буксируемый щит в темное время суток с помощью оптических приборов и без применения радиоэлектронных средств. Карабас не зря задабривал Белаша: от того теперь действительно очень многое зависело.

И Вадим, и весь расчет КДП сработали на совесть. Когда над кусочком моря разорвались специальные снаряды, в их тусклом мерцающем свете Белаш и Пасько с помощью Старика и Шуши без особого труда нашли среди волн маленький серый силуэт щита: выдали и курс на цель, и дистанцию до нее. После первых залпов произвели корректирующие замеры и отследили падение снарядов: «Накрытие!» Как оказалось в дальнейшем, «Суворов» наделал в щите больше «дырок», чем это сделали на других флотах, и впервые в своей истории завоевал Приз Главкома.

После успешной стрельбы крейсер взял курс на Владивосток, а на борту разгорелась грандиозная пьянка. Отчаянно пил Карабас, который выбрал очень рискованный план на стрельбу. В тихую погоду он решил стрелять не обычным навесным способом, а рикошетом, когда снаряды кладутся недолетом и, отскакивая от ровной глади воды, поражают противника. Если рикошет удается, то эффективность стрельбы существенно возрастает. Комдив не просчитался.

Пили старшие офицеры, которые обмывали будущее повышение в должности и звании. Пили младшие офицеры, которые избежали разноса, неотвратимого в случае неудачной стрельбы. Пили матросы и старшины, которым достаточно было повода и ослабления контроля со стороны офицеров.

Кто-то пил «шило», кто-то – брагу, кто-то – одеколон. Напившись, кто-то мирно уснул, пуская пьяные слюни. Кто-то, припомнив старые обиды, бросился драться. По всему кораблю бегали в соплях и крови пьяные матросы. Весьма нетрезвые офицеры, натыкаясь на подчиненных, пытались пристыдить их и призывали к миру во всем мире. Корабль раскачивался на поднявшихся волнах, но упорно шел во Владивосток…

Встав к стенке прямо напротив штаба Тихоокеанского флота, принялись ждать, что же будет дальше после такого длительного ремонта и насыщенного различными стрельбами периода боевой подготовки. В версию о том, что крейсер снова отправят в завод, мало кто верил. Хотя она и не отвергалась совсем: возможно в оборудовании возникли новые проблемы или что-то неправильно отремонтировали гражданские специалисты.

Возможную консервацию тоже нельзя было исключать: началось повсеместное сокращение военных арсеналов в свете американо-советской разрядки напряженности. «Правда» писала:

«Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного совета СССР Л.И. Брежнев объявил о решении советского руководства ввести в одностороннем порядке мораторий на развертывание ядерных вооружений средней дальности в европейской части СССР…

В Женеве начались советско-американские переговоры об ограничении и сокращении стратегических вооружений…

Президент США Рональд Рейган объявил об отмене санкций в отношении СССР…»

Версия о том, что «Суворов» отправится на новую боевую службу в теплые края, нравилась экипажу больше всего. Но пока корабль вышел лишь на большие флотские учения в Тихий океан. Только когда придут в Совгавань, обнаруженными или не обнаруенными, станет ясно, что ждет крейсер дальше: ремонт, консервация или боевая служба. Впрочем Белашу это все было не особенно интересно. Дальше «Суворов» будет жить своей жизнью уже без Вадима. Тот уволится в запас. Должен уволиться.

Белаш заворочался на шконке. В голову снова лезли мысли о разговоре с Морозовым. Вадим благодарил шторм, который оттянул новую неприятную встречу. Перевернувшись с бока на бок еще раз, Белаш подумал о том, как много известно особисту. Вместе с тем, Морозов, конечно же, не знал, что у Вадима в голове. Именно в голове. Сначала Белаш хотел записывать некоторые свои мысли, как и Матроскин, в специально заведенную тетрадку. Но на свое счастье слишком долго раздумывал, с чего начать. Так и не успев написать ни строчки, полез за чем-то в рундук и обнаружил, что тетрадь с надписью «Меры по улучшению военно-морской службы» лежит не на своем месте. Ее явно кто-то брал и листал еще чистые страницы. Возможно, Слепа. Или какие-то другие «партийцы».

Обнаружив сторонний интерес к тетради, Вадим попенял себе за то, что забыл напутственные слова отца: «Поменьше там говори о политике и никогда ничего не записывай». Вспомнил разговор с отцом, у которого хороший знакомый угодил в лагерь за чтение книги «Один день Ивана Денисовича». Написал ее известный антисоветчик Солженицын, а опубликовал почему-то уважаемый советский журнал «Новый мир». Не все было понятно Белашу в этой истории со знакомым отца, но он очень обрадовался тому, что ничего не успел записать в тетрадку. Выбрасывать ее не стал, но и ни одной записи не сделал. Подумал: если потребуется, в ней всегда можно нацарапать что-нибудь вроде «неукоснительное соблюдение устава является эффективной мерой для улучшения военно-морской службы». Собственные же мысли решил хранить в голове. А чтобы не забыть их и сразу же после увольнения, когда не будет рядом Слепы и Морозова, изложить на бумаге, Вадим каждый раз перед сном снова и снова прокручивал в голове то, что не давало ему покоя…