Новый день принес Воронку новые заботы. Теперь он должен был не только дневалить, но еще и бачковать – делать то, что ранее делал Корыто. Сергей уже имел небольшой опыт: мыл посуду, выносил цинк с помоями, пытался найти воду. Также он начал представлять себе, как происходит кормежка всего экипажа. Это на берегу и на самых новых кораблях питаются в специальных больших помещениях. На крейсере все члены команды разбиты по бакам, за каждым – обычно шесть-восемь человек. Среди них обязательно есть пара молодых матросов, которые бачкуют за себя и за «годков». Каждый день «караси» меняются обязанностями: то один бачкует, а другой помогает, то наоборот.

«Бачковой» отвечает за доставку основного «чифана» с камбуза. «Подбаковый» готовит стол-«бак» и посуду для еды, получает закуску из другого окна камбуза, после приема пищи приносит воду для мытья грязных мисок, ложек, вилок, кружек. «Бачковой» моет посуду, «подбаковый» затирает ее насухо газетой. Вместе убирают миски-ложки в посудный «бак»-шкаф, а «бак»-стол в специальное, огороженное место в конце кубрика.

Сначала Воронок путался от множества значений слова «бак»: это и носовая часть корабля, и пищевое ведро, и пищевой шкаф, и стол для еды, и группа матросов, объединенная за одним столом. Но, конечно, со временем стал разбираться.

Привыкнуть ему предстояло и к самому бачкованию, а это было очень не просто. Во время завтрака, обеда, ужина и вечернего чая к камбузу со всего корабля стекаются «караси», держащие в руках баки для первого, «вертолеты» – специальные плоские посудины – для второго, чайники для компота, чая или кофе и тарелки для закуски. В принципе, дежурный офицер должен обеспечивать раздачу по очереди: первый бак, второй, третий… Номера баков выведены краской на каждой посудине. Но «годки» с пятидесятого или семидесятого бака, конечно, не желают есть последними. Поэтому все усатые заставляют своих «карасей» лезть на раздачу в первых рядах: у камбуза каждый раз начинается битва за место. Здесь не только ругаются, толкаются, но и дерутся. «Караси», которым и так достается от «годков», еще и сами от души мутузят друг друга. Слабые физически или духом оказываются в конце очереди и рискуют остаться вообще без «чифана», который за них может получить (по второму разу) кто-нибудь из проныр, побывавший у раздаточного окна среди первых. А если «карась» принесет остывший суп без мяса, компот на дне чайника, да еще, когда за соседним баком уже все поели, то «годки» его за такое «поведение» обязательно накажут.

В свое первое бачкование на завтраке Воронок сразу же был отброшен от камбуза в самый конец очереди. Он глядел на бушующее перед ним море матерящихся, дерущихся матросов и ждал, когда все это закончится. Дождался же того, что его нашел пышущий злобой, краснеющий оттопыренными ушами Корыто:

– Меня за тобой послали, «мышонок». Че шкеришься? Бес злой, как черт, – толкнул Сергея в спину. – Лезь вперед!

Видя, что Воронок не собирается пробиваться, забрал бак:

– Ладно тебе на первый раз…

Мощно работая локтями, кулаками и коленями, Корыто быстро добрался до «амбразуры», в которую отдают пустые баки с «вертолетами» и из которой получают их обратно полными.

В кубрике Воронок тут же получил зуботычину от Беса. Начав же есть пшенную кашу, тот снова недовольно поднял голову, сверкнул железной «фиксой»:

– А где лук?

Корыто вытащил из кармана белую головку:

– Лука нет. Чеснок.

– Пойдет, – кивнул Бес.

На «правильных» баках к «чифану» всегда бывает головка лука или чеснока, которые все едят с особым удовольствием из-за весьма ощущаемой нехватки витаминов. «Годки» с «правильных» баков «благородно» делятся «деликатесом» с «годками» «неправильных» баков. Конечно, «карасям», не сумевшим обеспечить свой бак витаминами, перепадало лишний раз по «фанере».

– Где берут лук и чеснок? – шепотом спросил Воронок у Корыта.

– Где-где… В пиз…е, – прошипел тот. Но потом смилостивился и подсказал: – На камбузе. На матросском или на офицерском. В провизии еще можно достать, если есть «корефаны» или земляки…

Тут же напомнил Бес:

– Воронок, тельник нашел?

– Нет еще… – встрепенулся Сергей. – Но я найду, найду обязательно…

Как именно будет искать, он еще не знал. Решил подумать об этом, когда помоют посуду и сделают приборку после завтрака. Но потом направить мысли в нужное русло помешала прозвучавшая по трансляции команда:

– Начать проворачивание оружия и технических средств…

Как оказалось, в этот раз команда касалась и Воронка. Бес приказал:

– Будешь знакомиться со своим боевым постом. Пошли со мной!

Сергей, согласно своей уже выученной наизусть книжке «Боевой номер», занимал место в расчете первой башни главного калибра. Он был «приходящим» в ее зарядном погребе. Следуя за Бесом и думая о своем боевом посте, Воронок почему-то представил себе домашний погреб. В их деревне возле каждого дома было подземное хранилище. Чтобы попасть в него, нужно снять крышку, потом спуститься на доски, сдвинуть их вниз, открыть доступ к деревянной лестнице. Как только убираешь первую доску, то сразу снизу идет запах холодных овощей. Под лестницей стоят рядами бочки-кадушки, банки с солеными и маринованными огурцами, грибами, помидорами. А еще компоты с черникой и клубникой, с ранеткой. В ямке – картошка, в песке – морковка. И так тихо там под землей. Тихо, темно и жутковато. Только один раз туда и спускался Сергей. Потом отказывался, и в погреб всегда лазала мать Алевтина. Вытягивала на руках сетки с банками, мешочки со свеклой и морковкой.

Теперь Сергея темнота уже совсем не пугала, а тишина, уединенность даже привлекали. Он подумал, что, возможно, в артиллерийском погребе удастся перевести дух: отсидеться вдалеке от «годков», а может быть, даже и отоспаться.

Действительно, в артиллерийский погреб, как и в обычный, тоже нужно было спускаться по лесенке-«трапу». Только вход в «подземелье» прикрывала не деревянная крышка, а толстый бронированный, опечатываемый люк. У него-то Бес и передал Воронка упитанному усатому старшине с рябоватым лицом:

– Вот твой командир поста: старшина 2 статьи Потапов.

Пожав руку комендору, Бес кивнул:

– «Потап», принимай пополнение, – и ушел обратно по коридору.

Прежде чем спуститься в погреб, Потапов грозно глянул на Сергея:

– Закурить есть?

Воронок извинительно пролепетал:

– Нет, товарищ старшина 2 статьи…

И, правда, в этот раз в карманах Сергея не было ни сигарет, ни спичек.

«Усатый» не поверил и провел руками по карманам робы Воронка. Потом, подумав, несильно ударил по «фанере»:

– Повезло тебе, что курева нет. Хоть раз притащишь с собой – убью на месте. Это артиллерийский погреб. Здесь не должно быть ни спичек, ни сигарет, ни электроприборов. Усек?

– Усек, – кивнул Воронок, потирая «фанеру».

– Давай за мной.

Они спустились в железное помещение, которое, как улей, было заполнено сотами. Потапов обвел рукой:

– В нашем погребе – заряды. Видишь, вот они на стеллажах в металлических футлярах. Внутри они еще и в огнестойких асбестовых пеналах.

Воронок не понял:

– Заряды и снаряды отдельно?

«Потап» кивнул:

– Отдельно. Это у ДУК, орудий дивизиона универсального калибра, все вместе, как патрон винтовки. У нас отдельно. – И указал вверх и чуть в сторону: – Там снарядный погреб, хранятся бронебойные, полубронебойные, осколочно-фугасные, осветительные и дистанционные снаряды. А бывают еще и ядерные. Но таких у нас сейчас нет. Если надо, получим. Ядерный снаряд запросто авианосец уничтожает. А у обычных осколки на километр разлетаются. Когда идет огонь по берегу площадями – в шахматном порядке, – то напрочь выкашиваются десятки гектаров земли… Снарядов и зарядов у нас всего несколько тысяч штук во всех погребах. Хватает на два часа боя. Настолько рассчитан наш корабль. Потом, считается, что нас потопят. Поэтому больше и не нужно…

Воронок как-то обалдел от этих простых расчетов. Тысяча человек экипажа, огромный корабль, напичканный различными сложными механизмами, оружием, и все это – всего лишь на два часа боя…

А Потапов продолжал спокойно рассказывать:

– Если снаряды можно подавать к элеваторам на транспортерах, то у нас все на руках. – Показал: – Берешь отсюда заряд и несешь сюда к цепному элеватору. От нас он подается вверх в перегрузочное отделение. Там заряд перемещают во вращающиеся элеваторы, которые подают снаряды и заряды уже непосредственно в боевые отделения башни. Скорость подачи боезапаса в электрическую – 9 циклов в минуту, вручную – 3 цикла…

Старшина обвел взглядом погреб:

– Что тебе еще надо знать?.. Да, вот, видишь, водный эжектор. В погребе имеется автономная система затопления. С ее помощью можно затопить пост забортной водой до уровня верхней кромки стеллажей. Аварийный способ – затопление естественным путем через донный клинкет погреба. Но это медленнее… – было, видно, что Потап хорошо знает устройство своего заведования и инструкции по его обслуживанию. – Последующее осушение погреба осуществляется путем спуска воды через спусковые клинкеты в трюмные отсеки. Это вот здесь… Оттуда вода удаляется за борт водоотливными и осушительными средствами… Еще вот, смотри сюда, это автономная система орошения. Вода подводится от пожарной магистрали. Орошение идет через розеточные дренчеры, вот они, под подволоком для горизонтальных поверхностей. И еще есть лопаточные – для вертикальных поверхностей в проходах между стеллажами. Систему орошения можно запустить вручную, включить этот кран здесь или такой же с нижней палубы. Ну, а если температура поднялась свыше 72 градусов, то система включится автоматически… Все понял?

– Понял.

Старшина снова ткнул кулаком в «фанеру» Сергея:

– Еще раз предупреждаю: увижу спички, сигареты, убью. А теперь, – указал на лежащий в углу здоровенный круглый «карандаш», – бери имитатор, будем тренироваться заряды подавать на элеватор и выше – в «перегрузку».

Воронок взялся за указанный предмет и удивился:

– Тяжелый.

Потап усмехнулся:

– А ты как думал? Двадцать килограмм… Так, взял его осторожненько и быстренько принес сюда… Укладывай… Теперь проворачиваем элеватор… Вот, и еще раз все по новой…

Воронок никогда не отличался ни силой, ни выносливостью: руками работать ему не приходилось. По дому все делала мать Алевтина. Даже огород она ему копать не позволяла. А тут Сергею пришлось «осторожненько» и «быстренько» таскать двадцатикилограммовую штуковину и еще крутить ручку элеватора, подавая заряд в перегрузочное отделение. Уже через пару минут пот с Воронка лил градом. Он запыхался.

Вскоре Потапу стало скучно, и он остановил «приходящего»:

– Ладно, на первый раз хватит. Но будем теперь постоянно тренироваться, чтоб ты смог, если потребуется, в элеватор все хранящиеся здесь заряды переложить и подать их наверх… А сейчас приберись. Как ты понимаешь, в погребе должно быть чисто. Теперь это твое заведование и это твоя обязанность следить, чтоб ни одной соринки-пылинки, никакой грязи. Увижу ржавчину – убью. Все механизмы должны быть смазаны…

Он указал на прибор:

– Это громкая связь. Вот динамик… Эти кнопки – посты: «перегрузка», «башня»… Загорится лампочка – вызывают на связь. Чтобы ответить, возьмешь микрофон и здесь нажмешь…

Сергей понятливо кивнул и начал прибираться. Потап же, зевнув, полез по трапу на выход.

Когда смолкли удары прогар по балясинам, и Воронок остался в погребе один, то он не успокоился, как ожидал, а наоборот, пришел в ужас. Осознал вдруг, что погреб находится ниже ватерлинии, под водой. Остывшее после тренировки тело Сергея почувствовало холод, могильный холод. Он ощутил себя как будто похороненным в этом погребе. Уже похороненным. От него здесь почти ничего не зависело. Заряды, лежащие на стеллажах, могли в любую минуту взорваться по каким-то своим причинам. Если в главном посту или даже в коридоре кто-то просто нажмет на ручку, то в погреб хлынет забортная вода. И тогда его утопят как тех, ни в чем не повинных матросов на крейсере «Сенявин», которые исполняли свои обязанности в точно таком же погребе первой башни главного калибра. Воронку уже не раз рассказывали о том, что часть матросов «Сенявина» сгорела, задохнулась во время взрыва в самой башне, а еще несколько были утоплены в погребах, залитых водой – на всякий случай…

И Сергея могли здесь запросто утопить. Воронок подумал о том, что если по какой-то причине экипаж покинет корабль, то про приходящего в зарядном погребе могут запросто забыть, не предупредить, и он пойдет на дно, находясь в чреве корпуса. Корабль утонет, опустится на дно. Сергей Воронко – еще живой матрос – будет биться в железные стены погреба, в задраенный, запертый сверху водой бронелюк. Некому будет открыть, выпустить на свет божий тонущего приходящего.

Воронок вздрогнул. Потом еще раз. И еще. Его начала бить мелкая дрожь. И от холода, и от зябких мыслей. Чтобы согреться, Сергей снова взялся за ветошь, стал сгонять в одно место неизвестно откуда взявшиеся в погребе мусоринки.

Потом опять послышались удары прогар по балясинам. Хотя Воронок и не ждал ничего хорошего от возвращающегося Потапа, но все-таки обрадовался, что в погребе – холодной могиле – рядом с ним будет еще какой-то человек, пусть даже и «годок».

Потап, однако, не спустился до самого низа. Как только его голова оказалась в погребе, позвал:

– Вылазь, музыкант, пойдем с башней знакомиться…

Миновав несколько трапов, каких-то тесных помещений, они оказались в большой почти квадратной железной «комнате»-коробке, заполненной механизмами, приборами и матросами.

– Конечная остановка, – кивнул Потап, – башня.

Воронок с изумлением огляделся. Наткнулся на множество встречных взглядов. Раздались голоса:

– А это и есть новый приходящий музыкант?! Откуда ты, «мышонок»?

Сергей ответил:

– Челябинская область. Из деревни…

– Сейчас мы тебя городской жизни научим – раздалось с левой стороны. – Темный, дай ему порулить «троллейбусом»!

Толчками в спину Воронка подвели, как он понял, к левому орудию. Снова пихнули:

– Лезь туда!

Сергей шагнул за конец – «замок» – орудия. Указали:

– Крути этой ручкой колесо. Проворачивай орудие!

Он только совсем недавно выбился уже было из сил, имитируя загрузку заряда в элеватор и подачу его в перегрузку. А тут снова пришлось крутить ручку.

– Быстрей! Энергичней дергайся! – кто-то ударил по голове.

И он крутил и крутил ручку наводки, краем глаза замечая, как медленно задирается вверх ствол орудия.

Ему снова стало жарко. Он начал задыхаться, перед глазами пошли круги, замерцали звездочки. Движения Сергей стали замедляться. Наблюдающие за ним, видимо, заметили, что Воронок выдохся:

– Ладно, музыкант, хватит. Проворачивание в электрическую и без тебя обойдется… Иди сюда.

Воронок выбрался в какой-то проход между механизмами. Со всех сторон его обступили здоровенные, как на подбор, комендоры. Усатые «годки» разглядывали «мышока»:

– Да, сопля-соплей. Потап, надо его тренировать и у тебя, и здесь…

Воронок не успел ужаснуться тому, что придется напрягаться не только в погребе, но и здесь в башне, как его ударили в лицо:

– А теперь пой, сука!

И тут же за него не очень настойчиво вступился командир погреба:

– Гриф, не бей его по морде. У них это музыкальный инструмент. Разбираться потом будут. На меня все повесят…

Усатый, ударивший Воронка, успокоил Потапа:

– Да я несильно. Так, для профилактики, – ударил теперь уже в «фанеру». – Ну, раз для проворачивания не годишься, то пой, пой, Моцарт!

Сергей, восстанавливая «перебитое» дыхание, не мог сообразить:

– Что петь-то?

Кто-то больно ткнул его в спину:

– Что-что, про службу нашу пой!

– Точно, Карман, пусть про службу нашу поет. – Гриф включил громкую связь. – Але, «перегрузка»! «Центральный»! КДП!..

Посты, к которым он обратился, откликнулись:

– Але! На связи!

Гриф объявил:

– Слушайте концерт по заявкам радиослушателей. Для тех, кто в море! Исполняет, – толкнул Воронка кулаком в щеку, – известный гастролер…

Потап подсказал:

– Матрос Воронко…

Сзади снова толкнули:

– Пой, скотина!

И Сергей запел. Вспомнил песню «про службу», которую знал еще на «гражданке»:

Только он хотел перейти ко второму куплету, как получил сильный удар в «фанеру»:

– Какой еще на х…й солдат?! Про матросов пой!

Получив еще один удар в спину, вспомнил, что на кораблях исполняют только флотские песни. Некоторые из них – это переделанные солдатские. Так, они в экипаже маршировали под солдатскую «Только две зимы», которую переделали на «матросский лад»:

И Воронок, прокашлявшись, снова запел «про службу», на ходу меняя слова:

Генер… – споткнулся и исправился, —

Когда закончил петь, то весь внутренне сжался. Ждал, что его снова будут бить. Но из динамика громкой связи послышались аплодисменты:

– Браво! Браво! Бис!

Гриф хотел что-то сказать, но кто-то крикнул:

– Шуба! Комдив идет!

Стоявший сзади Карман толкнул Воронка в плечо:

– Пошел на пост! – И кивнул Потапу: – Ты это, приводи его к нам почаще. И на проворачивание, и на концерт. Хорошо поет, – ударил кулаком уходящего Воронка в спину, – «мышонок» сраный…

Получив еще от кого-то пинка, Воронок свалился в подбашенное помещение. Оттуда его «проводили» еще ниже. В погреб, однако, возвращаться не пришлось – проворачивание закончилось. Потап отпустил его:

– Ну вот, теперь знаешь, где твой боевой пост и что на нем делать. На каждое проворачивание, по каждой тревоге, чтобы был на месте! А теперь свободен…

Получив на прощание еще один пинок, Сергей быстро пошел в кубрик. У него все болело: от ударов – лицо, грудь, спина, от проворачивания – руки, ноги, живот и особенно ладони, на которых вздулись и уже частично лопнули мозоли. На душе у Воронка было очень тяжело: теперь его били не только в своем кубрике, но и на боевом посту. Он понимал, что не одному ему достается. Горох, товарищ по экипажу, с которым они время от времени вместе перекуривали, рассказывал, что в его третьем артиллерийском дивизионе тоже бьют круглосуточно и замечал:

– А особо обидно, знаешь, то, что это «чурбанье» издевается. Даже русского языка за три года выучить не смогли, а туда же: «шарить надо, шарить». Нас на кубрик двое русских, еще один грузин и один армянин, остальные – казахо-киргизы с тадижко-узбеками. Тупые твари. Ни хрена в технике не понимают, а туда же: «шарить надо, шарить». Особенно этот Касаев из Чуйской долины злобствует, мне кажется, он каждый вечер под каким-то кайфом…

Горох был, можно сказать, местным – с Сахалина. Закончил «на гражданке» школу ДОССАФ. Должен был служить штурманом, а стал горизонтальным наводчиком зенитного орудия ВЕДИ-11. И в жару, и в холод должен находиться на шкафуте на виду у «годков» и начальства. Сергей не мог себе сказать, что лучше: продуваемая всеми ветрами верхняя палуба или холодный погреб. Но ему показалось: Горох завидует тому, что его товарища по экипажу бьют на корабле по большей части свои, русские. А Сергею было без разницы, кто бьет. Почти без разницы, потому что, ему казалось, когда бьют свои, это, наоборот, даже обиднее. Но чаще «караси» даже не замечают, кто их бьет: русские, украинцы, белорусы, грузины или киргизы. Пока молодой матрос пробирается по «низам», по верхней палубе, в каждом кубрике, на каждом заведовании все считают своим долгом отвесить ему подзатыльника, дать пинка, зуботычину. Больно получается у всех. У всех наций одинаковые кулаки.

Только Воронок зашел в кубрик, как Бес спросил с порога:

– Нашел тельник? – как будто он не знал, что Сергей возвращается с проворачивания.

– Нет еще.

Тут же последовало два удара в «фанеру»:

– Короче! Я что, до ДМБ ждать буду?

И еще удар. И еще. И еще…

Потом Бес кивнул на повязку, валяющуюся на рундуках:

– Ты опять дневальный. Привыкай. Это тебе… наряд вне очереди…

– Гы! – заржали «годки».

Воронок только вздохнул. «Усатым» хорошо: спишь, бездельничаешь, куришь, развлекаешься. Натянул повязку на руку и встал к двери. Из угла крикнул Вильнюс:

– Дневальный, тащи станок еб…льный!

Сергей разносил воду, бегал за спичками и куревом. Те сигареты, что дал ему земляк Соломон, быстро закончились. Так что пришлось «стрелять» у знакомых «карасей». Воронок очень надеялся, что скоро откроется корабельная лавка и можно будет прикупить «Шипки» или «Примы». На сигареты с фильтром у «карасей» денег не было, так что «годки» обычно и не требовали «Стюардессу» или «Вегу».

Во время приборки скучающие «усатые» устроили учения «Океан-82». Кубрик заполнили из огнетушителя по самые крышки рундуков. Сергей, Корыто, Удод, Кузьма и Бадик упарились стягивать белую невесомую пену в обрез и выносить ее в гальюн.

После «учений» «годки», не зная чем себя еще занять, начали просто придираться к Воронку:

– Дневальный, почему у тебя гюйс неглаженный?

И удар в челюсть.

– Дневальный, почему плохо выбрит?

И пощечина.

Его командир отделения после очередного удара только смеялся:

– Привыкай! «Караси» – они без пиз…ы, как без пряников. Не был ты на Русском острове! Жизни не знаешь…

После этих слов Бес присмотрелся к Воронку, схватил его за погон, дернул и оторвал. Дернул второй и тоже оторвал:

– Кто ж так пришивает? Ты – не дневальный. Ты – уебище!

Это было очень обидно, унизительно. По щекам Воронка неожиданно потекли слезы.

– Ха, глядите! – обрадовался Бес. – Дневальный плачет…

Сергей, конечно, хотел сдержаться, но в горле стоял ком, и слезы текли, текли, не слушая его мысленных увещеваний. Ему хотелось броситься куда-нибудь ото всех с глаз долой, забиться в какую-нибудь шкеру, спрятаться. Но он не мог бежать. Воронок был дневальным и не имел права покидать место дежурства. Сергей продолжал стоять у двери, утирая слезы, как маленький ребенок.

А «годки» обступили его, рассматривая словно диковинного зверька:

– Плачет. Правда, плачет. Кого мы себе взяли? Похоже, еще одна Комбинашка нарисовалась…

Услышав слово «Комбинашка», Воронок вздрогнул. Он уже знал, кто это, и даже встречался с этим матросом, служащим в дивизионе универсального калибра. Его фамилия была Комбинаткин. Но все его презрительно звали «Комбинашкой». Потому что он спал на дежурстве, ходил нестиранным, грязным, ничего и никогда не выполнял во время, не мог выучить книжку «Боевой номер»…

Воронок видел, как Комбинашку стирали в гальюне. «Караси», выполняя команду «годков», разложили провинившегося на железной палубе, намылили его робу и стали тереть щетками для мытья резиновых «химкомбинезонов». Потом стянули форму, трусы и теми же щетками с жесткой щетиной драили уже голое тело:

– Будешь чистым! Будешь чистым!

Комбинашка дрожал, глаза его были выпучены, кожа покраснела, но он не сопротивлялся. Только повизгивал, как беспомощный щенок. В довершение экзекуции Комбинашку, несколько дней не бравшего в руки бритву, еще и «побрили» жестким же «вафельным» полотенцем. То есть натерли подбородок так, что он на несколько дней покрылся кровавой коростой, скрывшей щетину.

А еще слышал Сергей от перешептывавшихся «карасей», что из Комбинашки в его подразделении сделали женщину. Воронок снова вздрогнул – это именно про него говорят сейчас: «Похоже, еще одна Комбинашка нарисовалась…»

«Годки» неожиданно расступились, и к Сергею подошел тот самый старшина, который писал про то, как Воронок принимал присягу, и который на камбузе дал ему воды. Он с укоризной посмотрел на музыканта:

– Что ж ты, братан, и себя, и меня позоришь! Я думал, ты у нас передовиком будешь.

– Нет, – засмеялся кто-то из «годков», – он, наверное, у нас задком станет…

Старшина тряхнул своим черным кудрявым чубом и ушел из кубрика.

«Годки», наверное, продолжили бы и дальше издеваться над Сергеем, но подошло время репетиции. Все направились из кубрика в клубное помещение. Бес снова забрал у Воронка повязку:

– Иди. Жабе скажешь, что я дневалю…

На этой репетиции Сергей впервые взял в руки тромбон. Командир музкоманды, капитан-лейтенант Жабиков, приказал:

– Чтоб за неделю мне «Польку-бабочку» сыграл как следует: от и до. Не будешь учиться – спишем на хрен в артиллерийскую башню…

В том, что Жаба исполнит свою угрозу, можно было не сомневаться. Командир оркестра терпел рядом с собой только очень послушных матросов, таких, которые ему стирали, гладили, бегали для него за едой в кают-компанию. Жаба все время что-нибудь жевал, и живот его, казалось, рос не по дням, а по часам.

Если кто-то не выполнял распоряжение командира оркестра, то «каплей» на первый раз давал подзатыльник. На второй раз мог ударить по лицу. Если же матрос продолжал раздражать офицера, тот списывал проштрафившегося в какое-нибудь подразделение – везде не хватало личного состава – и подыскивал нового члена музкоманды.

Воронок, наслышанный о жестокости командира оркестра, с усердием дул в тромбон, получая время от времени затрещины от Вильнюса. Тот по заданию Жабы должен был помочь Сергею освоить инструмент. Вильнюс как раз и играл в оркестре на тромбоне, но он увольнялся этой осенью в запас. Ему на смену, как понял Воронок, и взяли нового музыканта. А голос Сергея действительно не очень требовался в оркестре: здорово пел «полтарашник» Макс Рыкунов. Его даже пытались перетащить в ансамбль самого Тихоокеанского флота. Но Жаба делал все, чтобы оставить Рыкунова на корабле. Да и сам Макс не хотел идти в береговую структуру, хотя из более крупного музыкального коллектива ему было бы проще поступать в консерваторию, куда он хотел подать документы по классу вокала после окончания службы.

У Рыкунова была другая тональность, но в целом Воронок признавал, что Макс поет лучше. Поэтому у Сергея было два пути: или освоить тромбон и остаться в оркестре, или списаться в башню.

Воронок старался изо всех сил. Но уставшее от ночных «приключений», утренней тренировки и постоянных побоев тело болело, глаза слипались, скрюченные из-за мозолей на ладонях пальцы едва удерживали передвигаемую трубку-«кулису» инструмента. Воронок периодически срывался, и извлекаемые звуки неприятно резали слух. Тут же следовала новая затрещина от Вильнюса. Сергей крепче стискивал кулису, разбитые губы плотнее прижимал к мундштуку. Некоторое время удавалось верно брать ноты.

Набирая полную грудь воздуха, проталкивая его через инструмент, двигая кулису, Воронок снова и снова вспоминал слова старшины из Ванинского экипажа: «Вот попадете на корабль, там узнаете, каково оно…»

Теперь Сергей знал, «каково оно». Ему, конечно, хотелось вернуться в экипаж или вообще домой, в Луковку, к матери, к Марине. Он продолжал брать ноты и под них представлял себе широко раскинувшуюся среди полей деревню. В Луковке от дома до дома под сотню шагов и потому забора не надо. Земли в огороде каждый обрабатывает, сколько может: от избы и до тех пор, пока сил хватает. Кто десять соток картошки сажает, кто двадцать, кто все пятьдесят.

А им немного нужно было. Сергей у матери один. Другого никого не родила. Отец не жил с ними. Воронок сфальшивил и получил затрещину. Темная это была история с его отцом. Мать Алевтина рассказывала про «мужа» мало и неохотно. Был он артистом из областной филармонии. Проездом выступал в деревенском клубе с вечерним концертом. А после пошел провожать мать. Она, хотя и работала дояркой, но была очень красивой, стройной, тонкой кости. Столько парней деревенских от себя отвадила, а перед заезжей звездой не устояла. В ту ночь артист обещал увезти ее в Челябинск. Но уехал он утром один, вместо адреса оставив, как оказалось, Сергея. Да еще в том месте на околице, где они миловались под луной, мать нашла губную гармошку. Наверное, выпала из кармана артиста. На ней выцарапаны три буквы «ГПС». Первая, наверное, была от имени, потому что Сергей по отчеству Германович. Ни про вторую, ни про третью Воронок ничего не знал.

Мать Алевтина отца по филармониям не искала, гордо воспитывала сына под своей фамилией. И замуж ни за кого не пошла: хотя и была с ребенком, но без предложений не оставалась. Сватались к ней мужики и из их деревни, и из соседних. Но мать Алевтина отмахивалась:

– У меня теперь только один мужчина в жизни – сын…

Как сейчас понимал Сергей, она его здорово баловала. Все деревенские дети после школы, на каникулах помогали по хозяйству. А мать Алевтина ему не ничего не давала делать:

– Ты у меня один. Отдохни. Наработаешься еще…

И даже учиться в школе особо не заставляла:

– В семье у нас ученых не имелось. Отец вот только был… умный…

У Воронка имелось много свободного времени. Он постоянно крутил в руках доставшуюся в наследство от отца губную гармошку. Не зная нотной грамоты и без чьей-либо помощи, легко подбирал мелодии, которые слышал по радио и телевизору. И еще пел: кроме музыкального слуха, носа с горбинкой, густых, торчащих витыми пружинками во все стороны волос, отец одарил его также и голосом. Таким в деревне больше никто не мог похвастать. Несмотря на то, что Сергей был в мать худощавым, голос его после юношеской ломки окреп: был и чист, и приятного тембра, и очень мощен. Когда Воронок распевался, дребезжали стекла в окнах.

Прознав про талант Сергея, из райцентра, где была церковь, приезжал батюшка: звал в церковный хор и обещал всякие блага тому, кто господу служит. Но местная звезда была комсомольцем. К тому же ей показать себя и в деревне было где. Каждую субботу Воронок пел в клубе с деревенским вокально-инструментальным ансамблем на танцах. Еще там же выступал с хором на все праздники. И еще без него не обходились в деревне ни свадьбы, ни похороны: он с успехом исполнял и веселые песни, и печальные, и о дружбе, и о любви к девушке, Родине, матери:

За участие в клубной художественной самодеятельности Сергею постоянно вручали почетные грамоты. Мать Алевтина их вешала на стену и чуть ли не каждый вечер пересматривала. На танцах, свадьбах и похоронах Воронку ни в чем не было отказа: подносили лучшие блюда, вина или водки наливали вкрай. Сергей выпивал, глаза его затуманивались, а душа разворачивалась. Ему очень нравилось это состояние, и он пел во всю мощь своего голоса, улетая далеко-далеко в какие-то неведомые дали.

Деревенские девчонки больше смотрели на крепких хулиганистых парней, на таких, как сосед-Колька, который с детства дружил с Сергеем и опекал его. Но и Воронок без женского внимания не оставался – все-таки главный голос деревни. Первой его женщиной стала тридцатилетняя вдова бухгалтера. Позвала его на годовщину смерти скоропостижно оставившего сей мир супруга:

– Спой, голубчик, печальную!

А когда проводила всех пришедших помянуть покойного, оставила подвыпившего пацана и скинула вдруг с себя все черное. А под ним оказалось такое белое тело. Вдова быстро раздела и остолбеневшего Сергея…

Потом он сам научился раздевать: расстегивать лифчики, стягивать трусы. Было у него и несколько деревенских женщин-разведенок, и несколько девчонок-сверстниц, которым нравились его голос и губная гармошка. Но настоящая любовь у него случилась только одна: с Мариной, дочерью заведующего клубом. У нее были золотые, прямые волосы, которые она иногда распускала по плечам, а чаще укладывала в косу. По щекам, по шее, по рукам, по всему телу разбегались незаметные с первого взгляда небольшие и редкие веснушки. Немного курносый носик, круглые щечки, ямочка на подбородке…

До окончания школы они ходили по деревне, держась за руки. Потом Марина уехала в райцентр учиться в техникуме культуры и искусства. Но приезжала домой каждые выходные. Они целовались, тискались, но не более. Марина качала головой:

– Не дам сейчас. Тебе же так в армии спокойнее будет. А вот вернешься, поженимся, вот тогда и у нас все будет, как у людей…

Она обещала ждать Сергея из армии, куда его обязательно должны были забрать. Он ведь не поступил в институт, да и не собирался поступать с его-то тройками. И даже в профтехучилище не пошел: решил, что в армии, коль она неизбежна, чему-нибудь дельному обязательно научится. Многие возвращались после службы, получив специальность, которая востребована и на гражданке: водители, механики, электрики.

Так и провел Сергей после школы год до армии, обнимаясь на выходные с Мариной, давая концерты в клубе, на свадьбах и похоронах. Только теперь он уже не только выпивал, но и брал за «концерт» то «рубль», то «троячок», а то и «пятерочку». Деньги отдавал матери Алевтине: та была этим очень довольна и не ругала его, когда он приходил домой пьяным. Марина, правда, бывало отбирала у него из рук рюмку или фужер…

Воронок сглотнул: как же это было хорошо – опрокинуть стакан водки и забыться, улететь. Сейчас он был не против и вновь влить в себя одеколона. Вспомнил, что Бес еще не хватился своего, выпитого Сергеем ночью. Тромбон в расслабленных пальцах снова выдал фальшивый звук. Удар в спину. Воронок опять подумал о том, как же хорошо было бы оказаться дома.

Жаба посмотрел на часы и скомандовал:

– Продолжайте репетицию самостоятельно. После окончания почистить медь.

Следом за командиром оркестра из клуба слиняли и «годки»:

– Продолжайте, и чтоб медь горела!

Дудеть, гудеть и бренчать больше никто из молодых не стал. Главное было начистить медь инструмента: своего и «годков». «Караси» – Кузьма, Бадик, Галя и другие – спешили. «Полтарашники»: Баран, Ахмед чистили только свои инструменты и особенно не суетились.

Монотонно двигая рукой с бархоткой по меди тромбона и тубы, Воронок закемарил. Проснулся от удара. Это Вильнюс проходил через клуб:

– Харэ долбиться!

Такая «профилактика» взбодрила, и Сергей быстро дочистил свой тромбон и тубу Беса. Оставив инструменты на попечение Удода, выскочил из клуба покурить: нашел брошенный, видимо, кем-то из «годков» на палубу «жирный» окурок. Решил не идти на ют, нырнул под башню ДУК, которая была сконструирована так, что имела только крышу и борта, а снизу была отрыта.

Только чиркнул спичкой, как получил удар по и так болевшему затылку:

– Ты че, воин, оборзел, на боевом посту куришь? Из какого подразделения? Кто у тебя командир отделения?

Воронок честно выдавил из себя:

– Музыкант… Бесхозный…

Из темноты башни приказали:

– Доложишь, что курил в неположенном месте. Бросай свой бычок за борт.

Так и не покурив, Воронок вернулся в клуб. А там никого уже не оказалось. Поплелся в кубрик.

Бес встретил Воронка вопросительным взглядом:

– Хочешь что-то мне сказать?

– Нет, – пожал плечами Воронок, – ничего

– Иди-ка сюда, – подозвал его «годок» поближе. – Ты курил в неположенном месте?

Воронок изумился, как быстро все разлетается на корабле. Сознался:

– Курил.

– Тебе сказали доложить командиру отделения?

– Сказали.

– Почему не доложил?

Сергей ничего не ответил и покорно снес очередные удары по «фанере».

– Кто ж так бьет? – подошел Вильнюс. – Ты его ласкаешь. Надо по-другому, как нас били. До потери пульса били.

Вильнюс так заехал Воронку в челюсть, что Сергей полетел на рундуки и не сразу пришел в себя. Как только встал, то Вильнюс ударил в пах. Скрючившись, Воронок рухнул на палубу. Когда сознание прояснилось, то почувствовал, что по щеке из разбитых зубов бежит теплое – кровь. Боль между ног постепенно отступала. Поднялся. Выпрямился, но внутренне сжался, ожидая нового удара.

Бес, увидев кровь, поморщился:

– Приведи себя в порядок, не дай бог кто из офицеров увидит!

Сергей вытащил из рундука остатки белых кальсонов, вытер лицо. Спросил Беса:

– Можно… в гальюн.

– Иди!

В коридоре Воронок почти сразу наткнулся на пропагандиста корабля капитан-лейтенанта Тредьяковского. «Пашка-пиджак» остановил Сергея и строго вопросил:

– Кто сейчас президент США?

Воронок посмотрел на него, как на идиота, и, ничего не ответив, пошел дальше.

На счастье Сергея в гальюне никого не было. Воронок, наконец, мог дать себе волю: он не просто плакал, он рыдал, стонал и выл…

Когда весь ужас существования выплеснулся, Сергей тяжело вздохнул и согласно кивнул головой: «Правы, ох, как правы были старшины в экипаже: "Вот попадете на корабль, там узнаете, каково оно…"»

Воронок не торопился покидать гальюн. Он хотел еще побыть наедине с самим собой, подумать. В шконке ночью не до размышлений: сразу глаза слипаются. Днем думать тоже особо некогда. Сергей нащупал в кармане свернутую в несколько раз газету Сахалинской флотилии – почтальон накануне принес в кубрик несколько штук.

Залез на очко, спустил брюки робы и уставные черные трусы. Присел на корточки и развернул «На страже Родины». Так, сидя на толчке, укрывшись за газетой, которую якобы читаешь, можно на какое-то время остаться один на один со своими мыслями.

Воронок не хотел ничего читать, но скользящие по странице глаза сами остановились на строчках, которые касались и его. Под рубрикой «Дела и заботы комсомольские» была опубликована статья «Сколько же быть балластом?»:

«Молодые матросы… Сколько усилий, терпения и времени потрачено на их становление. Самые различные формы и методы применяются для их обучения и воспитания. Особенно большое внимание уделяется подготовке будущих специалистов. Ведь сегодня – это молодой матрос, имеющий самые простые навыки, завтра – классный специалист, знающий отлично боевую технику, мастерски управляющий ею. Одной из таких форм воспитания является шефство над молодежью. Много говорят о нем, но вот само дело поставлено кое-где, увы, не на высоком уровне. А ведь с кого брать пример всегда найдется: в любом подразделении есть у нас настоящие товарищи, охотно передающие свои опыт и знания сослуживцам.

Совсем недавно пришел на корабль из учебного отряда матрос Г. Комбинаткин. Своего опыта у него практически не было, а умело использовать опыт старших товарищей мешал застенчивый, робкий характер. Отошел он от общего дела. К материальной части на своем заведовании относится не всегда добросовестно, на занятиях по специальности невнимателен и пассивен, показывает крайне слабые знания, не проявляя никакого желания идти к вершинам мастерства. Стал он в подразделении уже не силой, помогающей своим товарищам. А прямо скажем – обузой. Да, матрос стал отставать от сослуживцев, и это не ускользнуло от внимания старшины команды…

Как принято у нас на корабле, с новичками проводятся учебные сборы, по нескольку часов в сутки с ними работают офицеры, мичманы. Стараются уделить им максимум внимания старшины. Но ведь, как правило, подчиненный у младшего командира не один, а к каждому нужен индивидуальный подход. Вот и взялись за дело высококлассные специалисты. Но пытаясь помочь нерадивому матросу, наталкиваясь на его безразличие и равнодушие, оставляют свои намерения. Не служит теперь комсомолец Г.Комбинаткин, а проводит время, дожидаясь желанного дня, когда наконец придется проститься с кораблем и флотской службой…

Но еще не поздно исправиться, пересмотреть взгляд на службу. Нужно задуматься над теми словами, которые мы произносим, принимая присягу, вступая в ряды ВЛКСМ. Нужно хорошо осознать, что знание профессии на "тройку" приведет к поражению в настоящем бою, что личная примерность всегда была и будет лучшей агитацией за все новое, передовое, носителем которого является комсомол. Только тогда будут в полном порядке боевые заведования, будет у кого учиться молодежи, будет высокая боевая готовность, которая сегодня так необходима…

Воронок вздохнул: на всех уровнях по Комбинашке прошлись, чья следующая очередь? Сергей не хотел, чтобы после унижений в кубрике про него еще бы пропечатали в «На страже Родины». Он вдруг представил, что кто-нибудь догадается и отправит такую газету матери или Марине. Это будет сложно пережить.

Мысли в голове Воронка судорожно забегали. Ему нужно было срочно вновь начать «шарить». Он не хотел попасть в разряд «чмошников» и «уебищ», стать Комбинашкой, «задком».

Сергей понимал, что его первая задача – найти тельник для Беса. Стоит этот предмет одежды всего несколько рублей, но его не купишь в корабельной лавке. Даже в военторге на берегу тельняшки не продаются. Выдаются они раз в год и становятся среди матросов «валютой». За тельник можно много чего выменять: брагу, сигареты, кальки к фотоальбому, каблуки к сходным «хромачам»…

Как бы то ни было, но тельник Воронку нужно было найти. И сделать это следовало как можно быстрей. Но сначала он хотел все-таки хоть немного передохнуть.

Оставив газету со статьей о Комбинашке в гальюне, Сергей вернулся в кубрик. Увидев, что дневальным вместо куда-то ушедшего Беса стоит Удод, шепнул ему:

– Если что – я за тельником пошел.

Удочкин посмотрел на него недоверчиво – кто ж по таким делам ходит днем, пожал плечами:

– Смотри, как знаешь…

Выйдя в коридор, заметил, что покачивается. Не сразу понял, что это не из-за усталости. Надвигался шторм. Небо над «Суворовым» затягивало тучами. Усиливались ветер и волнение…