Анатолий Николаевич Петров встретил меня очень радушно. «Что, захватчик, пришёл крейсер отбирать? Не отдам!». Он, правда, с большой неохотой шёл в штаб флота. Как-никак, всю службу провёл на кораблях. А у настоящих моряков – врождённое и стойкое отвращение к штабной работе на берегу. Однако выбор должности и места службы не всегда зависит от нас, какую-то роль и начальство играет. Да не какую-то, а огромную, если не основную.

Процедура приёмки и сдачи крейсера длилась недолго. Офицеров крейсера я всех знал, они меня тоже. Состояние оружия и слаженность экипажа мне также были известны. Ведь до начала войны штаб ОЛСа находился на «Горьком». На нём в каюте начальника всё ещё находились мои личные вещи.

На другой день, построив команду по «большому сбору», мы проводили Анатолия Николаевича к месту новой службы. Он попрощался с командирами, старшинами и краснофлотцами. Сказал перед строем несколько тёплых слов, поблагодарил за совместную службу и пожелал боевых успехов.

«Надеюсь, что с новым командиром вы будете служить и воевать не хуже, чем со мной», – завершил он свою прощальную речь, уходя с крейсера. Сыграли ему «захождение», он сошёл с трапа, а я стал «хозяином» корабля.

Командир крейсера! Командовать крейсером – мечта любого флотского офицера. И вот она свершилась, правда, зигзагом, но это ничего, пережить можно!

Немного позднее меня комиссаром крейсера назначили полкового комиссара Николая Никандровича Носова. Бывший его сослуживец Виктор Иванович Маслов, командир погибшего эсминца «Сметливый», когда-то отзывался о нём не очень лестно. Он, мол, и моряк неважный, и трусоват, и в политотдел часто бегает на командира жаловаться. Я же к комиссарам относился с большим предубеждением, называя их про себя «попами», памятуя мою юношескую «приязнь» к священнослужителям…

Когда Николай Никандрович пришёл представиться, я ему при первом же знакомстве всё слышанное о нём, согласно моим антидипломатическим принципам, и высказал.

Его, конечно, передёрнуло. Человек он оказался, как я потом узнал, горячий и своенравный, но на этот раз сдержался и ответил: «Иван Георгиевич, тебя уважаю как боевого командира, знаю как прямого человека и благодарю за откровенность. Но не думал я, что ты можешь судить о человеке по бабьим сплетням. Поработаем, узнаем друг друга поближе, может быть, и сработаемся. Мы ведь всё-таки одно дело делаем».

И, должен сказать, что с лучшим комиссаром за все мои морские годы не приходилось мне служить, хотя ругались мы с ним иногда по два раза в день. И потом, много лет спустя после описываемых событий, мы оставались лучшими друзьями и даже жили более двух десятилетий в Ленинграде в одном доме на Прядильной улице, 17: он с семьей на третьем этаже, а я со своей – на втором. Дети наши учились в одной школе.

Старшим помощником командира был капитан 3 ранга Василий Мартынович Древницкий. Высокого роста, с густой чёрной бородой, какую я позднее видел у Фиделя Кастро, очень принципиальный, заботливый о службе, он порой наводил страх на матросов своей беспощадной требовательностью.

Несчастные убегали на левый борт, когда он появлялся на правом. Был он при этом убеждённым противником спорта и всякой самодеятельности. Все, дескать, они – спортсмены и любители сцены – сачки и отлынивают от службы. Здесь мне часто приходилось силком «мирить» его с Николаем Никандровичем, принимая в большинстве случаев сторону комиссара. В остальном Древницкий – идеальный старпом, «сделанный», правда, из корабельного устава и морской практики, с небольшой примесью юмора.

Совсем иным оказался помощник командира капитан-лейтенант Дмитрий Львович Кутай (офицеры звали его «де Кутай»). Он обладал всеми качествами, соответствующими его должности: большой остряк, зубоскал и любитель анекдотов. Жизнелюбивый, никогда не унывающий Кутай всегда находился в центре всякой флотской компании.

Крейсер «Максим Горький» стоял в устье Невы у железной стенки торгового порта. На место это он попал следующим образом: после выхода из дока, где ему не только приделали новую носовую часть, но и заменили 45-мм зенитную артиллерию на 37-мм автоматы, он сразу же включился в оборону Ленинграда.

В середине августа его поставили на огневую позицию в ограждённой части Морского канала, у хлебного элеватора, и подчинили командующему морской обороной Ленинграда контр-адмиралу Ф. И. Челпанову. Около месяца крейсер громил фашистов своей мощной артиллерией сначала на дальних подступах, а затем и прямой наводкой.

21 сентября, когда начались массированные налёты немецкой авиации на корабли, около полудня я на катере МО шёл из Кронштадта в Ленинград и оказался свидетелем атаки самолётов на линкор «Октябрьская Революция». Две бомбы попали в его носовую часть.

Сухопутная артиллерия от Стрельны вела по нему прицельный огонь прямой наводкой. И, хотя её снаряды для линейного корабля и были безвредны, я закрыл его дымовой завесой катера. Линкору следовало сменить позицию, поэтому он, волоча за собой оба якоря по грунту, с развороченным полубаком ушёл в Кронштадт.

Войдя в канал, я увидел у хлебного элеватора «Горький», на котором тушили пожар. Подошёл к крейсеру и поднялся на палубу. Пожар был в районе мостика. Оказывается, попал шестидюймовый снаряд в помещения салона, командирской и бывшей моей каюты.

Огонь быстро потушили, и мы с Анатолием Николаевичем пошли осматривать помещения. Меня, естественно, интересовала и моя каюта. Она оказалась залитой водой. Я открыл шкаф и достал из него свои часы, подаренные Центральным комитетом ВЛКСМ в 1927 году после окончания училища. Вода на них, конечно, попала. Я их бережно вытер и, как дорогую реликвию, положил в карман. Прощаясь с командиром, я заметил: «Анатолий Николаевич, здесь ведь нельзя стоять, вы просматриваетесь противником. Он вас изрешетит».

– Что же делать? Челпанов не разрешает менять огневую позицию. Я уже неоднократно докладывал обстановку, просил разрешения сменить позицию, но получил категорический отказ.

Я ушёл, а через два дня узнаю, что в крейсер попало ещё несколько снарядов, и Петров, несмотря на запрет Челпанова и отсутствие буксиров, задним ходом против течения отошёл от стенки, прошёл ограждённой частью Морского канала и вышел в Неву И всё это – задним ходом!

Обычно крейсера передним ходом в мирное время из Морского канала в Неву выходили только с помощью мощных буксиров. Какое искусство! Какой класс! И ведь к железной стенке ошвартовался задним ходом без помощи буксиров!

Тут же стоял и крейсер «Петропавловск», купленный у немцев недостроенным в конце 1939 года. Он никогда ещё не плавал, но, вооружённый несколькими зенитными автоматами, стоял на огневой позиции у Угольной гавани. И «Петропавловск» оказался под огнём вражеской артиллерии с дистанции три километра прямой наводкой.

Этот крейсер вообще не имел своего хода, а Челпанов, несмотря на неоднократные и настойчивые требования командира капитана 2 ранга Александра Герасимовича Ванифатьева прислать ему буксиры для смены позиции, отказал ему в этом.

В результате утром 17 сентября в не имевший возможности маневрировать корабль ниже ватерлинии попали несколько крупнокалиберных 210-мм снарядов, и через пробоины площадью до 30 м² в него стала проникать вода, и экипаж пришлось снять катерами.

Медленно затопляясь, «Петропавловск» кренился на левый борт и через шесть часов с дифферентом на нос лег на грунт. Только через год недостроенный крейсер подняли и рабочие Балтийского завода заварили пробоины и восстановили все жизненные системы корабля. В строй ввели артиллерию, и в декабре 1942 года «Петропавловск», отбуксированный к железной стенке Торгового порта, вновь открыл огонь по врагам.

На другой день после приёмки «Максима Горького» я назначил ему смотр. Крейсер оказался в блестящем состоянии. Все механизмы и всё оружие находились в готовности к боевому использованию, только топливо было на исходе и перспектив на его получение – никаких.

И ещё была одна неприятность. Во время кризиса обороны Ленинграда, чтобы корабли не достались немцам в случае захвата города, приказом Главнокомандующего Сталина их подготовили к затоплению путём подрыва глубинными бомбами. И эти глубинные бомбы всё ещё лежали в машинном отделении и в артиллерийских погребах. Это больно резануло по сердцу. Правда, Дмитрий Львович Кутай шепнул мне, что они уже разоружены, запалы и проводка убраны.

Внешний вид экипажа и его выучка не оставляли желать ничего ещё лучшего. Правда, был большой некомплект команды, т. к. значительную часть её отправили на сухопутный фронт в морские бригады. А оставшиеся сильно похудели на скудном пайке.

Во время смотра в одной из кают я обнаружил лежавшего в постели офицера и, конечно, возмутился. Спрашиваю, кто такой, почему лежит? Причём тон моих вопросов был довольно резок. Кутай ответил, что это художник Ромас, прикомандированный на крейсер от политуправления. С койки раздаётся еле слышный голос: «Товарищ командир, тренировал пулемётчиков перед отправкой на фронт и растянул сухожилие ноги, не могу ходить».

Когда мы вышли из каюты, Кутай сказал, что у Ромаса, кроме растяжения, ещё и дистрофия в острой форме.

После осмотра я послал вестового к Ромасу и просил его, если он может, зайти в салон. Мне хотелось хоть чем-то загладить свою резкость. Ромас пришёл, и я увидел длинного исхудалого человека, на котором китель висел, как мешок, а рукава на целую четверть не доставали до кистей рук.

Мы разговорились. Он оказался чрезвычайно интересным собеседником, несомненным эрудитом и много всего повидавшим человеком. Мне захотелось как-то поддержать его, дать ему возможность поправиться, набраться сил, снова обратиться к творчеству, тем более что задача его – живописная хроника войны КБФ.

Я объявил ему, что с сегодняшнего дня он будет питаться не в кают-компании, а в салоне командира. Как-никак, а командиру крейсера всё-таки подавали суп погуще, да и каши чуть побольше. Только месяца через четыре мой подопечный, когда нам уже немного улучшили паёк, «пришёл в меридиан», как говорят штурманы.

Огромный творческий потенциал Якова Дорофеевича оказался чрезвычайно полезным в организации маскировки кораблей от наблюдения немецкими самолётами, за что он был награждён по моему представлению орденом Красной Звезды.

Впоследствии он создал замечательную картину «Зимние залпы Балтики», очень известную морякам и блокадникам. На картине наш крейсер ведёт огонь по фашистам от Ростральных колонн. И хотя «Максим Горький» там никогда не стоял, но Яков Дорофеевич позволил себе творческое отступление от истины, чтобы тема осаждённого Ленинграда зазвучала отчётливо и непреложно.

Наша тесная фронтовая дружба продолжалась и после войны, став семейной. Мы часто встречались и вспоминали «дела давно минувших дней», несмотря на то, что он жил в Москве, а я в Ленинграде, куда он часто приезжал будучи членом президиума Академии художеств СССР.

Он умер на этюдах в Астрахани – писал рыбацкие парусники – в мае 1969 года от разрыва аорты, и смерть его была для меня большой потерей.

Основной боевой задачей крейсера являлась контрбатарейная борьба с противником, т. к. немцы систематически обстреливали город. Обеспечивал выполнение этой задачи командир БЧ-2 капитан-лейтенант Иосиф Юрьевич Шварцберг. Высокообразованный офицер, влюблённый в своё артиллерийское дело, он поставил задачу использования оружия на высший уровень.

Подстать ему был и помощник, командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант Серафим Андреевич Волков. Всегда спокойный и уравновешенный, он пользовался всеобщей любовью и уважением.

Мне помнится одна из стрельб по Екатерининскому дворцу в Царском селе (Пушкине), где был расположен штаб большого немецкого военачальника.

Из штаба начальника морской артиллерии вице-адмирала Грена поступило приказание обстрелять этот штаб, а на стрельбу отпустили всего только семнадцать снарядов. Помню, как тщательно готовились к этой стрельбе артиллеристы. Они учли всё, вплоть до вращения Земли за время полёта снаряда.

Дистанция стрельбы составляла около сорока километров – на пределе дальности и обеспечивалась она корректировкой береговых корректировочных постов и самолётов-корректировщиков. И что же? Как доложила разведка на второй или третий день после стрельбы, из семнадцати снарядов два попали в цель. Это сверхотличный результат.

Немалая заслуга в этом и штурманов крейсера старшего лейтенанта Михаила Васильевича Харламова, и лейтенанта Николая Григорьевича Куркина, которые обеспечили артиллеристов исходными данными о месте крейсера и цели.

Не могла быть успешной эта стрельба и без чёткой работы связистов, возглавляемых старшим лейтенантом Александром Васильевичем Лоскутовым. Одним словом, весь экипаж работал, как хорошо сыгранный оркестр.

К сожалению, дворец серьёзно пострадал, и после войны реставраторам пришлось немало потрудиться, чтобы вернуть ему надлежащий вид: корабельная артиллерийская стрельба безжалостна к мировым архитектурным шедеврам (увы!).

Второй не менее важной задачей было сохранение боеспособности крейсера в условиях блокады и зимний ремонт орудий и механизмов. Мы готовились продолжать войну на море. В этом вопросе «первой скрипкой» являлись наши механики.

Командир БЧ-5 инженер-капитан 3 ранга П. П. Газин, или, как все его звали, Пал Палыч, был неутомим в своей деятельности. Небольшого роста, худенький, он был застенчив, как девушка, но, когда дело касалось его интересов, то есть боевой части 5, он превращался в рыкающего зверя и в своих схватках со старпомом ни в чём ему не уступал. Надо сказать, что старпом Древницкий в силу своего характера непрочь был иногда поприжать нижнюю команду.

Каждый день с сокрушённым видом докладывал Пал Палыч об убыли топлива.

– Товарищ командир! Начальник тыла категорически отказал в выдаче мазута. Что будем делать?

– А что будем делать, Пал Палыч? Надо переходить на дрова. Ставить во всех помещениях буржуйки и выключать вспомогательные котлы.

– А электроэнергия? Откуда возьмём питание для освещения, для орудий? Ведь без электроэнергии мы стрелять не можем. Товарищ командир! Вы доложите о положении командующему эскадрой, командующему флотом – пусть они прикажут начальнику тыла обеспечить нас.

– Пал Палыч! Да разве я не докладывал?! Докладывал, и не раз. Ну, где они возьмут мазут, раз его нет в Ленинграде!

Так мы и расходились, ни о чём не договорившись.

Тем временем Древницкий и Кутай на всех горловинах и люках установили деревянные тамбуры. Палубу засыпали шлаком и опилками, чтобы как-то сохранить тепло внутри помещений. Холод стоял злющий. Помыслы всех были нацелены на то, чтобы не заморозить корабль.

Когда топлива осталось тонн сорок, Газин пришёл ко мне в каюту и посмотрел на меня лукаво, с загадочным видом.

– Ну, что скажешь, Пал Палыч?

– Товарищ командир, разрешите переделать один вспомогательный котелок на дровяное отопление?

– А сумеете?

– Попробуем, может, что и выйдет.

И действительно вышло. Переделали оба вспомогательных котла на дровяное отопление. Получилось хорошо. Но встала новая проблема: где взять дрова? В городе отоплялись мебелью, книгами и собственным дыханием, которое в большинстве ленинградцев едва теплилось. А что же делать нам?

Но вышли и из этого положения. Большинство причалов Ленинградского торгового порта в результате бомбёжек и артобстрелов сгорело. Надо льдом торчали только обгоревшие сваи. Дмитрий Львович направил свою кипучую деятельность на заготовку дров в порту. Проблема была решена.

Стояла свирепая зимняя стужа 1941–1942 годов. В Ленинграде можно было ожидать любой диверсии, поэтому на подходах к кораблю в порту пришлось выставить дополнительные посты охранения. Почему-то на эти наружные посты в лютую холодину довольно охотно шли матросы из боцманской команды. Почему, выяснилось довольно странным образом. Однажды Дмитрий Львович пришёл и докладывает: «ЧП, товарищ командир!»

– Что за ЧП?

– Матрос Зарубин потерял на посту винтовку.

– Как потерял?

– Не то чтобы потерял – возвратился с поста с чужой винтовкой. Перепутали они с портовой охранницей, сторожившей склад. Что прикажете делать?

– Что делать?! Матроса наказать, а винтовки разменять. Да не трепаться об этом.

Но не таков был Дмитрий Львович, чтобы сохранить в себе сенсацию. Вечером Дрозд звонит мне и спрашивает: «Говорят, у тебя первую башню портовые охранницы унесли, а вместо неё тюбик губной помады оставили?»

– Никак нет, – отвечаю, – башня на месте и винтовка тоже, в пирамиде, где ей и положено быть.

– Так дальше пойдёт – придётся у начтыла выписывать тебе подвесные двуспальные койки.

– Что же делать, Валентин Петрович, ведь война войной, а матросу как быть? Постараемся больше винтовки не путать. А помощнику прикажу губные стопора наложить покрепче.

Однако долго мне пришлось еще огрызаться и отшучиваться при встречах с командирами кораблей по поводу перепутанных на посту винтовок.

Так мы и несли службу. Стреляли по вражеским батареям, мёрзли, ремонтировали орудия и механизмы. Жизнь стала немного однообразной и почти скучной. Мы уже было совсем успокоились: вражеские снаряды, как правило, перелетали через нас или падали где-то в стороне. К ним мы привыкли и мало обращали внимания. Авиация противника нас тоже не тревожила. Бомбы падали на Исаакиевской площади, на Петроградской стороне, а в устье Невы было относительно спокойно.

Наступил апрель, дни стали, как полагается, длиннее, установилась солнечная погода.

4 апреля к нам на крейсер прибыла бригада театра Ленинградской музыкальной комедии. Труппа театра сознательно осталась в блокированном Ленинграде и ежедневно давала концерты в частях Ленинградского фронта и на кораблях Балтийского флота для поднятия боевого настроения.

Мы очень любили этих артистов-героев, которые под бомбёжкой, под артобстрелами своим прекрасным искусством вдохновляли нас на боевые дела и скрашивали наши трудные фронтовые будни. Лидия Александровна Колесникова, Нина Васильевна Пельцер, её муж Николай Яковлевич Янет, Кедров, Михайлов, Свидерский были нашими желанными гостями и фронтовыми друзьями.

На предстоящий концерт приехал и командующий эскадрой Валентин Петрович Дрозд. Не успел я встретить гостей и начальство, как раздался сигнал воздушной тревоги.

Гостей отправили вниз под броневую палубу, а сами разбежались по боевым постам. Большая группа самолётов противника курсом на Ленинград показалась со стороны Петергофа. Самолёты пролетели над Кировским заводом, развернулись над городом и стали пикировать на корабли, стоявшие на Неве ниже моста лейтенанта Шмидта. Первым атакам подвергся крейсер «Киров». Одна стокилограммовая бомба попала в его кормовую часть, пробила палубу и борт, но не взорвалась, а ушла под лёд.

Затем самолёты начали пикировать на линейный корабль «Октябрьская Революция». Стараниями Валентина Петровича на «Октябрьской Революции» установили взятую с морского полигона счетверённую 37-мм установку, ещё не проверенную в боях. Когда мощный поток снарядов этой установки устремился навстречу самолётам, они срочно переключились на «Горький». Но и «Горький» оказался не беззащитен: двенадцать автоматов и шесть 100-мм зенитных орудий посылали врагу навстречу свои «гостинцы».

Две авиабомбы с левого борта и одна с правого упали в непосредственной близости от борта крейсера. Взрывная волна потрясла корабль, и сотни осколков посыпались на зенитчиков, не имевших, по существу, никакого укрытия. Были убиты командир зенитной батареи старший лейтенант Вялков и двое зенитчиков, двенадцать человек получили ранения.

Один стервятник Ю-87, сбитый огнём крейсера, упал на территории порта. После отбоя тревоги зенитчики пошли к сбитому самолёту и принесли железный крест гитлеровского лётчика. Командующий флотом прислал поздравление зенитчикам, сбившим самолёт. И, несмотря на вмешательство немецкой авиации, концерт всё же состоялся и прошёл с большим успехом.

Ещё два-три налёта совершила авиация противника в апреле на корабли эскадры, стоявшие на Неве. Особенно жестоким был налёт 24 апреля, когда немцам удалось повредить – и довольно серьёзно – крейсер «Киров», стоявший у правого берега Невы, против Горного института. В его среднюю часть попали две двухсоткилограммовые бомбы. Были разрушены все средние надстройки и обе 100-мм зенитные батареи. Убито и ранено было более восьмидесяти человек.

В тот же день израненный корабль перевели на другое место, выше моста лейтенанта Шмидта, и поставили его против дворца великого князя Андрея Владимировича, нынешнего дворца Бракосочетания. А на место «Кирова» у Горного института поставили учебный корабль «Свирь».

Противник, добившись успеха, на следующий день повторил массированный налёт авиации, направив все усилия на «Свирь»: очевидно, вражеские лётчики не обнаружили подмены. Прямым попаданием «Свирь» была потоплена. Зато в другие корабли попаданий не случилось.

Накануне, 24 апреля, две авиабомбы снова упали в непосредственной близости от «Максима Горького», был убит второй командир зенитной батареи, заменивший Вялкова.

Учитывая, что противнику точно известны места стоянок наших кораблей, Дрозд приказал с них уйти. Наш крейсер задним ходом с помощью буксиров перешёл от железной стенки торгового порта к заводу «Судомех», где он и простоял до 1944 года, выполняя возложенные на него задачи. Но нос его всегда смотрел на запад.

Наступили белые ночи. Артобстрелы и налёты авиации продолжались с прежней интенсивностью. Теперь немцы приступили к минированию авиацией Невской губы, кронштадтских рейдов, фарватеров и устья Невы. Мины ставились магнитные и сбрасывались на парашютах.

Единственным способом, точнее, самым надёжным способом борьбы с магнитными минами являлась точная засечка падения мин и затем уничтожения их путём подрыва глубинной бомбой. По всему побережью были организованы посты противоминного наблюдения – ПМН. Понятно, что включили в это дело и корабельных сигнальщиков.

В одну из удивительно красивых майских ночей немцы, видимо, решили заминировать устье Невы. Мы стояли, как я уже сказал, у судомеханического завода и любовались непреодолимой красотой этой ночи. Но вот послышался гул моторов, завыли сирены воздушной тревоги, заговорили зенитные орудия противовоздушной обороны Ленинграда и кораблей. Сотни трассирующих снарядов устремились в небо навстречу стервятникам. Самолёты летели со стороны Литейного моста вдоль Невы к Балтийскому заводу, у которого стоял линкор «Октябрьская Революция».

Примерно над Кировским мостом от ведущего самолёта отделилась тёмная сигара магнитной мины. Над ней раскрылся парашют, и она повисла в воздухе, медленно приближаясь к земле. Старший штурман М. В. Харламов находился у пеленгатора, чтобы определить место падения мины.

Зенитчики «Кирова» открыли по мине огонь из зенитных автоматов. Трасса прошла через парашют, и мина стала падать быстрее и быстрее, уклоняясь от русла реки в сторону Васильевского острова. Вот она над Академией художеств, вот она спускается ниже, и вот раздаётся взрыв потрясающей силы. Как-никак, а ведь в мине около семисот килограммов взрывчатого вещества. Мина упала на Андреевский рынок и разрушила его. Академия художеств, к счастью, не пострадала.

Видим, падает другая мина, также над Васильевским островом. Ждём взрыва… Его нет. Оказывается, её парашют зацепился за балкон пятого этажа одного из домов на Большом проспекте между 16-й и 18-й линиями – но мина не взорвалась! Кого благодарить?

С чердака одного из домов за Горным институтом какая-то сволочь начала сигнализировать в сторону Петергофа мощным сигнальным фонарём. Дали очередь из крупнокалиберного пулемёта. Сигналы прекратились. Должен сказать, что летом 1942 года в Ленинграде появилось много засланных немцами шпионов и диверсантов. Ни один налёт немецкой авиации не происходил без подачи сигналов ракетами.

Ракетчиков, правда, довольно быстро вылавливали. Никто в Ленинграде не мог оставаться равнодушным к предателям и шпионам. И к концу 1942 года ракетчиков в городе уже не осталось.

Так мы «коротали» лето 1942 года, борясь за сохранение крейсера. Значительную часть личного состава, главным образом, из электромеханической боевой части, привлекли к восстановлению жилого фонда Октябрьского района города. Чинили водопровод, электросеть, разбирали завалы разрушенных взрывами домов.

На всякий случай строили баррикады, устанавливали надолбы. Противник ежедневно напоминал о себе то артобстрелами, то воздушными налётами, а то и тем и другим вместе. Дел было много, но всё-таки не было того дела, к которому мы готовились всю жизнь, настоящего, морского.

А зенитчиков наших защитить нам всё же удалось! В порту авиация разбомбила склад с тюками египетского хлопка – он не дошёл до потребителя и застрял на нём. Вот этими-то тюками хлопка мы и обложили боевые посты.

Были случаи прямых попаданий снарядов в непосредственной близости от постов. Осколки разлетались во все стороны и, попадая в хлопок, увязали в нём, не принося ущерба. Следуя нашему примеру, другие корабли тоже позаимствовали в порту хлопок и устроили у себя хлопковые убежища для зенитчиков. Так тюки «волокна растительного происхождения» спасли жизнь нашим «огненосным» ребятам.