В середине августа 1942 года вызвал меня Валентин Петрович Дрозд и объявил:

– Собирайся на отхожие промыслы!

– Куда, зачем?

– Пойдёшь воевать на сухопутье. Военный совет выделяет на Невскую Дубровку группу моряков для организации переправы наших войск на левый берег Невы. Можешь взять с собой пару своих командиров и нескольких краснофлотцев. Ну, как, доволен? Я сам просился, но командующий флотом отклонил мою кандидатуру.

– Что ж, доволен – не доволен, раз надо воевать, то будем воевать на берегу. Только будет ли от меня польза? Ведь я как-никак моряком себя считаю. Куда и когда прикажете явиться?

– Являться никуда не надо. С тобой вместе идут Александр Петрович Александров и Михаил Данилович Полигаев. Старшим назначен Александров. Он уточнит все вопросы и заедет за тобой. Иди, переодевайся в армейское обмундирование, в нём на берегу воевать сподручней.

На другой день я уже в форме комбрига расхаживал по кораблю, чем немного удивил своим видом краснофлотцев и командиров. Более любопытные приставали с вопросами о причине такого маскарада. Многие стали просить взять их с собой. Особенно настойчиво просился Анатолий Борисович Купцов – командир дивизиона живучести. Богатырского сложения, молодой, красивый, стройный. Видимо, парню надоело возводить доты и дзоты у Нарвских ворот, и он рвался к более кипучей и эффективной деятельности.

Я спросил согласия его непосредственного начальника Газина и получил его.

– Пусть идёт воюет, справимся без него.

Вторым, в качестве потенциального начальника штаба, я взял штурмана старшего лейтенанта М. В. Харламова. Был прихвачен и мой неизменный Соловей – комендор, закреплённый за командиром корабля как вестовой. Заботливый и очень мне преданный Леонид Николаевич Соловьёв прошёл со мной всю войну. Я доверял ему, как самому себе, и был за ним как за каменной стеной.

И наконец отправился с нами на сухопутье шофёр Митрофанов. Таким образом, с крейсера мы уходили впятером.

На другой день на крейсер приехали Александров и Полигаев. Все мы друг друга хорошо знали. Когда я учился а академии, А. П. Александров был заместителем начальника, а затем и временно исполняющим должность начальника академии.

А с Михаилом Даниловичем Полигаевым мы были старые дружки по «подготовиловке», ещё с 1922 года. Он пришёл туда из матросов, служил в императорском флоте комендором на одном из эсминцев и дослужился до звания старшего артиллерийского унтер-офицера. Человек он был необычайной храбрости, которой отличился ещё в гражданскую войну.

В 1941 году Михаил Данилович воевал на Ханко в должности командира ОВРа базы. Вместе со знаменитым десантником Б. М. Граниным он не только оборонял Ханко, но и проводил активные наступательные действия, захватив у финнов девятнадцать близлежащих островов.

По пути на Невскую Дубровку Александр Петрович, как старший представитель от фронта, вводил нас в курс дел. Пока мы не представляли себе, для какой цели нас командировали в Невскую оперативную группу войск Ленфронта.

А обстановка была такова: немцы в августе 1941 года захватили побережье Невы по левому берегу от Шлиссельбурга до устья реки Тосно. Они неоднократно пытались переправиться на правый берег с целью полного окружения Ленинграда тесным кольцом и лишить его последней артерии, связывающей с Большой землёй через Ладожское озеро.

На правом берегу Невы была создана Невская оперативная группа войск из нескольких дивизий и бригад морской пехоты. В задачу этой группы входило прочное удержание правого берега, чтобы ни в коем случае не допустить форсирование немцами Невы.

В 1941 году Невская оперативная группа при поддержке частей Балтийского флота уже пыталась переправиться через Неву, разгромить немецкую группировку войск и прорвать блокаду Флот собрал все катера и шлюпки, которые имелись не только в его распоряжении, но и вообще в Ленинграде, и выделил людей для их обслуживания. Но эта попытка успеха не имела.

В районе Невской Дубровки удалось внезапно высадить десант и захватить небольшой плацдарм на левом берегу. Однако без дополнительных средств развить успех оказалось невозможно. Все плавучие средства были расстреляны и приведены в негодность артиллерийским и миномётным огнём противника. Десант пришлось снять.

В 1942 году эту операцию решили повторить и ещё раз попытаться разгромить эту группировку вражеских войск. Поскольку у флота необходимого количества плавсредств для её проведения не имелось, то пришлось привлечь все судостроительные верфи и мастерские Ленинграда для постройки на них несколько тысяч обыкновенных рыбацких лодок и на них форсировать Неву. Внезапность операции и мощная артиллерия на правом берегу должны были сыграть свою роль. Вот именно для организации переправы через Неву мы и понадобились.

По прибытии на место меня назначили заместителем командира 86-й стрелковой дивизии генерал-майора Павла Сергеевича Фёдорова. Александров стал заместителем командующего Невской оперативной группой, а Михаил Данилович – заместителем командира 45-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Краснова.

Нам дали сопровождающих, и мы отправились к своим командирам. Моим сопровождающим оказался адъютант командира дивизии лейтенант Виктор Сергеевич Люкшинов – знаменитый ленинградский футболист, капитан футбольной команды института Лесгафта, завоевавшей накануне войны в 1940 году Кубок Ленинграда.

Командный пункт дивизии уже более года размещался в развалинах бывшего бумажного комбината. Немцы сбросили на этот комбинат сотни тяжёлых авиационных бомб, выпустили по нему не один десяток тысяч снарядов и мин, но в его подвалах ещё можно было надёжно укрываться.

Оставив машину на опушке леса, мы овражками, канавами и старыми разрушенными траншеями стали пробираться ползком к берегу. Нам предстояло преодолеть полуторакилометровое пространство открытой местности, непрерывно простреливаемой с противоположного берега пулемётным, артиллерийским и миномётным огнём. Немцы вели тщательное наблюдение и на малейшее движение на нашем берегу реагировали шквальным огнём.

Идти в полусогнутом состоянии без тренировки было страшно мучительно. Я не раз пытался распрямиться, и каждый раз тяжёлая рука Люкшинова ложилась мне на плечо и пригибала до самой земли.

– Нельзя, товарищ капитан 1 ранга, нельзя – убьют. Вам-то ничего, а мне генерал выговор влепит из-за Вас.

Через недельку я уже довольно бодро мог передвигаться в скрюченном состоянии и без помощи Люкшинова. Правда, Купцов, хотя и был в «полтора раза» длиннее меня, постиг эту науку намного быстрее.

Наконец мы на командном пункте. Для передовой линии фронта помещение оказалось довольно комфортабельным. Подвал площадью 20–25 м² имел надёжное потолочное перекрытие из железобетонных плит, засыпанных двухметровым слоем земли и щебня. Стол, три койки, телефон и пишущая машинка – вот и всё содержимое. Здесь размещались командир дивизии, комиссар и начальник штаба.

Генерал-майор П. С. Фёдоров, мужчина лет тридцати-сорока, подтянутый кадровый командир, произвёл на меня весьма приятное впечатление. Я представился и был принят благожелательно. Поговорили о том, о сём, а главным образом о положении в Ленинграде, и он ввёл меня в курс событий на его участке фронта.

– Вот, Иван Георгиевич, предстоит нам с Вами форсировать Неву. В прошлом году форсировали и понесли большие потери, а толку не добились. Не могли переправить артиллерию и танки. А без них одна пехота с автоматами в руках прорвать оборону противника не могла.

Я сказал, что по имеющимся у меня сведениям о наших возможностях и на этот раз нам едва ли удастся переправить средства усиления. Кроме обычных рыбачьих лодок, мы ни на что рассчитывать не можем, а на них ни пушек, ни танков не переправишь.

– Ну, значит, и успех будет соответствующим, – заметил генерал. – Переправиться, допустим, мы переправимся, а дальше – прижмут нас к земле и не дадут подняться. Ладно, поживём – увидим. Начальству виднее, оно газеты читает.

Сложность выполнения поставленной нам задачи заключалась ещё и в том, что скрытно сосредоточить на берегу средства переправы на виду у противника было чрезвычайно трудно, сохранить их – ещё труднее.

В мое распоряжение выделили школу боцманов КБФ в количестве восьмисот краснофлотцев, старшин и командиров. Командование над ними принял Купцов. Шлюпки доставлялись из Ленинграда машинами, ежедневно по 150–200 штук.

Их сгружали в лесу на дорогах километрах в трёх от берега. Каждую ночь Купцов со своими боцманами переносили их на берег, откапывали для каждой шлюпки карманы и засыпали их так, чтобы их не только нельзя было обнаружить с воздуха, но и чтобы их не повредили осколки мин и снарядов. Так в течение двух недель мы накопили около двух тысяч шлюпок – всё, что было выделено для переправы 86-й стрелковой дивизии.

Переправу дивизии решили производить поэшелонно: внезапно ночью под прикрытием мощной артиллерийской подготовки произвести высадку десанта в составе одного полка со стрелковым оружием с целью захватить плацдарм и, оттеснив немцев от берега, немедленно организовать паромную переправу понтонными частями средств усиления и второго эшелона дивизии.

И вот в одну из тёмных сентябрьских ночей 1942 года полторы тысячи красноармейцев и восемьсот краснофлотцев подняли лодки на руки и, по возможности соблюдая тишину, понесли их к урезу воды. Когда десант дошёл до середины Невы, в небо взвились осветительные ракеты. На широкой реке стало светло, как на Невском проспекте в праздничные вечера.

Немцы сразу же обрушили на десант и на наш берег шквал артиллерийского, миномётного и ружейно-пулеметного огня. Всё вокруг сотрясалось от взрывов. Река покрылась тысячами всплесков от снарядов и мин.

Рыбачья лодка, помимо рыбной ловли, может быть хороша для высадки группы разведчиков на небольшом водоёме, но она совершенно неприемлема для форсирования таких больших естественных преград, как Нева: ширина реки – более полукилометра, течение местами 6–8 км/ч, а глубина местами более десяти метров.

Десант, конечно, понёс большие потери. Много лодок разбило прямыми попаданиями, другие оказались залитыми всплесками воды от близко разорвавшихся снарядов, а многие перевернулись, потому что бойцы просто не умели себя вести в лодках. Среди них оказалось много казахов, которые таких водных преград, как Нева, в жизни не видывали, плавать не умели и воды смертельно боялись.

Всё же плацдарм удалось захватить. Высадившийся полк ворвался в окопы противника и в рукопашном бою вытеснил его метров на пятьсот вглубь. Мы заняли береговую полосу протяжённостью около километра. Большая часть наших плавучих средств, участвовавших в переправе, пришла в негодность.

Немцы на машинах из района Мги подбросили подкрепление и остановили наше дальнейшее продвижение вглубь, а затем перешли в атаку, пытаясь сбросить десант в реку.

Более полутора недель шли ожесточённые бои на захваченном нами «пятачке». Каждую ночь на таких же лодках под огнём врага мы переправляли подкрепления, боезапасы и продовольствие, вывозили раненых, но не смогли сделать самого главного – перебросить технику.

Все эти дни в районе Невской Дубровки происходила жестокая артиллерийско-миномётная дуэль. Днём же немцы подключали бомбардировочную авиацию, которая обрабатывала позиции нашей артиллерии и развалины бумажного комбината, то есть наш командный пункт.

В один их очередных налётов в самый разгар боя раздался грохот разваливающейся стены. Всё помещение содрогнулось и наполнилось известковой пылью. Мы, немного ошеломлённые, недоумевали, что же произошло? Адъютант выскочил наверх выяснять обстановку. Вскоре он возвратился и доложил, что бомба пробила перекрытие и упала в соседнем помещении, не разорвавшись.

На этом все успокоились. Бой продолжался, и им следовало управлять. Через пару часов напряжение сражения заметно стало спадать, и вот тогда-то кто-то вспомнил: а вдруг это бомба замедленного действия? Это предположение, как ветром, вынесло из командного пункта всех присутствующих наверх, и уже наверху мы стали обсуждать, что же необходимо предпринять.

В этот момент выходит наверх мой верный ординарец Соловей и докладывает: «Товарищ капитан 1 ранга! Всё в порядке! Мы с Митрофановым уже давно завернули бомбу в палатку и выбросили в Неву – сразу же, как только она упала».

Генерал Фёдоров пожал плечами и сказал: «Ну и орлы! Адъютант! Представить к награде! Пошли вниз».

И жизнь на командном пункте пошла своим чередом. Чтобы рассказать, каким чередом она пошла, я приведу выписку из моих донесений Александрову по вопросам переправы 86-й стрелковой дивизии.

ВЫПИСКИ ИЗ ДОНЕСЕНИЙ КАПИТАНА 1 РАНТА СВЯТОВА ПО ВОПРОСАМ ПЕРЕПРАВЫ 86-й СД АЛЕКСАНДРОВУ:

16.04. 22.09. Траншейное хозяйство в основном приведено в порядок, делаются проходы и карманы для лодок и спуски для тяжеловесов.

Поступили на участок переправ СДЛ— 215, резиновых надувных лодок А-3 – 50. Из них набитых сеном – 25. Поступление СДЛ идет неорганизованно, часть шлюпок застряла в дороге и демаскировала движение. Личный состав, выделенный из полков на работы, работает плохо, так же, как командный состав частей, вместо руководства, спит в траншеях, а их примеру следуют и бойцы.

Требуется: Заказать и доставить 50 % весел тёсанных из одного куска, пенькового троса 2”  3000 метров для изготовления фалиней. Пакли – 2 тонны, смолы – 1 тонну, просмолённой пакли – 1 тонну и 500 металлических уключин для обывательских лодок и баркасов.

08.15. 23.09. Подвезено и закопано на исходном положении 211 СДЛ и 24 А-3.

04.40. 26.09. Для третьего рейса средств, кроме паромов, нет, связь участками прервана, о возвращении шлюпок первого эшелона сведений не имею.

10.25. 26.09. На 10.00. Переправились 169 СП и по две роты 284, 330 CП, по неточным данным, отряд Яковлева высадился.

Корытин отделения связи берега не достиг. Телефонной связи с командными пунктами не имею, связываюсь только посыльными. Средства второго участка возвращаются на первый. Из-за огня противника на шестом пункте переправа отменена. Четвертом, пятом пунктах несут потери в людях и средствах. Хорошо дело первом участке. Плохо подходят люди 33 °CП, средства на воде стоят неиспользованные.

12.19. 26.09. Прошу выслать радистов и рацию для высадки на левый берег. Рации Корытина и Оленевича утонули.

08.30. 27.09. В течение ночи отправлено 29 шлюпок. Собран один паром. Доставлено Смородкину 6 СДЛ боезапаса. Личный состав 284 СП и 330 CП работал плохо, к переправе идут неохотно, виноваты начсостав полков, только этим объясняется малое количество отправленных шлюпок. Купцов приказал арестовать НШ 330 CП майора Семенова за срыв мероприятий по переправе. Наличии около 40 шлюпок на распредпунктах. Создал три команды по розыску и учету плавсредств. Переправа продолжается, противодействие противника слабое. Ночью убиты старший батальонный комиссар Горский и старший политрук Гончаров. Потери моряков около 79 %.

11.15. 27.09. Организация командования переправы решением Федорова изменена. Участках все подчинено командирам полков.

00.30. 28.09. 23.30. Танк начал погрузку на паром. Отправка войск идет нетерпимо плохо. Отправляются одиночными шлюпками, по две-три шлюпки. Войска по погрузке работают вяло и на посадку идут неохотно, решительных мер командование полков и дивизии не принимает. Переправа будет сорвана.

08.15. 28.09. За ночь отправлено 85 СДЛ. Второй половине ночи темпы посадки значительно улучшились, паромная переправа не удалась из-за огня противника. 12 понтонный батальон не подошёл, в 41 почти все понтоны выведены из строя, убыль личного состава в 41 батальоне почти до 80 %. Предполагаемый остаток шлюпок втором участке до 30, на первом нет, на третьем участке до 30 шлюпок, но подать их на первый участок можно только в два часа ночи. Требуется не менее 100 CДЛ.

10.00.28.09. Уточняю: шлюпок людьми отправлено 94.

08.30 налажен один паром, отправлен и достиг левого берега один танк. Шлюпок имею на втором участке 30, требуется 100 CДЛ. Имеется на Дубровке 70 CДЛ и 8 А-3. Прошу подать их мне силами 46 СД, рабочих рук 86 СД нет, работа останавливается.

17.00.28.09. В 21.30. Фёдоров уходит на левый берег. Уточните дальнейшие обязанности, правовое положение и обеспеченность людьми – рабочей силой, автотранспортом для поддержания переправы и питания войск левого берега.

10.20. 29.09. За ночь отправлено 57 СДЛ. Из них грузами 20, людьми 37, один танк, три орудия. Потери – один паром Н2П, один паром деревянный и три орудия ПТО затонули у берега. Орудия можно спасти. Неудовлетворительные темпы переправы объясняются полным отсутствием дисциплины, организации в оставшихся частях 330 CП. Приказы и поставленные задачи начсоставом не выполняются. Бойцы начсостава не слушаются, работы разбегаются, на посадку не идут. Бесцельно теряются кадры моряков и саперов 53 СБ.

10.20. 30.09. За ночь отправлено 43 шлюпки. Первом участке переправа была отменена. Днём противник подавляет переправу артогнём и атаками бомбардировщиков. Вечером подлежат отправке 1500 человек. Организовал ремонт и сбор шлюпок. Требуется новых ещё сто.

07.20. 01.10. Шлюпки к берегу до сих пор не подали. Ночью дорогах были пробки, которые рассосали только в 2 часа ночи. Машины до берега не дошли 1,5–2 километра ввиду разрушения дорог авиацией. Командир 330 CП течение 4 часов не мог поднести шлюпки берегу. Всего перевезено 4 орудия и отдельные шлюпки боепитания и пехоты. Сбор шлюпок был сорван несвоевременным выделением машин тылом дивизии и не высылкой людей на работы командиром 330 CП. Ещё раз прошу выделить моё распоряжение 10 машин и сапёрный батальон для обеспечения переправ.

20.10. 01.10. Имею свыше 50 CДЛ, требующих ремонта. Укажите Лисовскому о даче приказания мастерским о выделении ремонтных бригад.

06.40. 02.10. Переправа людей закончена. Перевезены хвосты 330 CП. Моряков и командиров отвожу до 19 часов в землянки».

Эти выписки-донесения мне кажутся красноречивым свидетельством об одном из самых известных и трагических военных эпизодов защиты Ленинграда, о материальных и технических трудностях, стратегической необоснованности и жестоких утратах, понесённых армией и флотом в бесчеловечной бойне, навязанной нам фашистской Германией.

В начале октября на Невскую Дубровку прибыли командующий флотом и нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов. Меня вызвали для доклада на командный пункт Невской оперативной группы.

После доклада Кузнецов спросил, почему у меня такой плохой вид – болен что ли? Я ответил, что в течение года страдаю заболеванием мочевого пузыря, в котором обнаружены полипы. По всей вероятности, надо бы сделать мне серьёзную операцию, так как я теряю много крови.

– Так почему же не сделаешь операцию?

– Во-первых, некогда было, всё время воевал, а во-вторых, в медицинских условиях Ленинграда эту операцию – электроцистоскопию – никто делать не берётся. Я обращался к профессору Лисовской, знаменитому урологу Ленинграда, она ответила, что такую операцию можно сделать сейчас только в Москве у профессоров Фронштейна или Шапиро.

Николай Герасимович спросил Трибуца, найдётся ли мне здесь подходящая замена, если он сейчас заберёт меня с собой в Москву?

– Конечно, найдётся, почему же не найтись, – ответил Трибуц. – Да здесь и дело подошло к концу.

Сдав обязанности заместителя командира 86-й стрелковой дивизии Купцову, я в тот же день отбыл в Ленинград на крейсер «Максим Горький». А на другой день я был уже в Москве.

Самолёт наркома в охранении четырёх истребителей бреющим полётом пересёк Ладожское озеро, сделал посадку в Новой Ладоге, а затем самостоятельно перелетел в Москву, «присев» только в Едрово, где базировалась наша бомбардировочная авиация. Наркома сопровождал командующий ВВС ВМФ генерал Жаворонков, поэтому совсем не удивительно, что качество полёта, его организация и обеспечение были безупречными.

В Москве, в Кремлёвской больнице, нарком перепоручил меня очень милому и заботливому человеку, Кудинову, и приказал ему добиться помещения меня в больницу. Кудинову удалось это сделать, но не без известных трудностей, ведь я был личность не Бог весть какая. Потребовалось вмешательство и телефонные звонки самого Кузнецова, прежде чем удалось этот вопрос уладить.

К моему большому разочарованию, Кремлёвская больница помещалась вовсе не в Кремле, как обещало её название, а где-то вблизи от него. Профессор Фронштейн посмотрел направление Лисовской и назначил операцию на следующий день. Я очень удивился такой скорости и выразил мои сомнения: «Разве не надо произвести предварительные исследования для уточнения диагноза?»

– Ну, милый мой, – ответил Рихард Михайлович, – в этом нет никакой нужды. Софья Михайловна поставила исчерпывающий диагноз, и он в подтверждении не нуждается. Так что готовьтесь, завтра приступим. Это совершенно не страшно.

Рихард Михайлович был весьма оригинальным человеком. Он, например, с гордостью заявлял, что за всю свою шестидесятипятилетнюю жизнь из Москвы дальше Серпухова не выезжал, и любил шутить, сохраняя серьёзный вид.

Пробыл я в больнице больше месяца. За это время мне сделали три сеанса электроцистоскопии и ликвидировали три полипа. Кровотечение прекратилось, а на добротных харчах я пополнел и окреп.

В палате вместе со мной лежали писатель Алексей Николаевич Толстой и художник Василий Семёнович Сварог. Толстой своей колоритной натурой заполнял всё пространство. Его рассказы и рассуждения доставляли истинное наслаждение, а эрудиция не поддавалась описанию. Сварог же, наоборот, был замкнутым человеком, днями раскладывал пасьянс и ничем не интересовался. Ему вырезали пятнадцать камней из почек, чувствовал он себя неважно и поэтому, наверное, не был расположен к общению с окружающими.

После выписки из больницы я получил недельный отпуск. Тут же я попросил управделами наркома контр-адмирала Михаила Захаровича Москаленко доложить адмиралу, что я прошу разрешения выехать в Пензу на несколько дней. Такое разрешение было получено, и я вместе с верным Соловушкой отправился в намеченный вояж на станцию Симанщина. Оттуда до Свинухи – двадцать пять километров, и на попутной подводе в лютый мороз мы добирались до неблизкой деревни долгие часы, подогреваясь табаком.

Дома, конечно, меня никто не ждал – я явился как снег на голову Супруга работала учительницей в местной школе и размещалась в казённой квартире, по тем временам, надо сказать, довольно сносной. Хуже обстояло со снабжением.

Михаил Захарович меня, конечно, кое-чем снабдил, и я явился с небольшими подарками в виде консервов, печенья и нескольких плиток шоколада. Сыну было уже двенадцать лет, он успешно учился и помогал матери по хозяйству, дочке – два года, и она меня встретила, понятно, рёвом. За три дня, к моему великому огорчению, с ней контакта налажено не было.

Жизнь в Свинухе, прямо скажем, была трудной. Остались одни женщины, старики и дети. Снабжения – никакого. Из колхоза мели всё под метёлку. Всё было подчинено фронту. Настроение у людей было тревожное: не дойдёт ли немец и до нас? А немец в это время рвался на Кавказ. Бои шли под Воронежем и Тулой, до Пензы – рукой подать.

Но вот сообщения Совинформбюро оказались радостными: немцев гнали с Кавказа, нанося им удар за ударом.

Прожил я в Свинухе трое суток и решил возвращаться через Горький, чтобы навестить наших шефов.

А дело вот в чём: в середине 1942 года нам с H. Н. Носовым стало завидно: у линкора «Октябрьская Революция» шефами являлась Киргизская республика, у «Марата» – Узбекская, у «Кирова» – Казахская. Один «Горький» оказался без шефов.

Шефы присылали делегации с довольно солидными подарками, от которых крохи перепадали и нам. И вот мы надумали: коль скоро крейсер наш носит имя Горького, то вполне логично, что его шефом должен город Горький.

Написали письмо в обком комсомола и послали туда члена бюро комсомольской организации старшего краснофлотца Гомозова – авось, что получится! И получилось. Обком комсомола горячо поддержал наше предложение и через обком партии и областной исполнительный комитет оформил шефство. Гомозов возвратился из Горького вместе с шефской делегацией.

Я же задумал другое. На «Горьком» был недокомплект личного состава из-за боевых потерь и отправки добровольцев на фронт в морскую пехоту. Надежды на получение пополнения через органы комплектования отсутствовали. Вот и пришла мне в голову незаконная мысль: а не укомплектовать ли крейсер горьковчанами. С этой целью я и направился в Горький.

Принял меня первый секретарь Горьковского обкома партии Михаил Иванович Родионов. Он согласился с моим предложением послать на крейсер 100–150 человек. В действительности же весной 1943 года на корабль прибыло 175 человек комсомольского пополнения.

Правда, потом за эту инициативу я схватил выговор, как за партизанщину и нарушение принципов комплектования, но дело было сделано, крейсер получил отличное пополнение, и мы о содеянном не жалели, выговор – не выговор!

В Москве, возвращаясь в Ленинград, я услышал о прорыве блокады и соединении войск Волховского и Ленинградского фронтов.

Очередной грузовой самолёт доставил меня в Ленинград, и вот я снова дома на родном крейсере, среди друзей-товарищей и в привычной для меня обстановке. Здесь мне всё ясно и понятно, здесь работать легко и плодотворно. Снова контрбатарейная схватка, снова ремонт и боевая подготовка.

С прорывом блокады положение в Ленинграде заметно улучшилось. Появились электроэнергия и вода, прекратились пожары, пошли трамваи и троллейбусы. Улучшилось и снабжение населения продовольствием. Только по-прежнему покой нарушался сиренами воздушной тревоги и варварскими обстрелами города. Но уже никому не приходила в голову мысль, что немцы могут ворваться в город. Враг сам оказался блокирован под Ленинградом и ничего серьёзного, кроме обстрелов, предпринять против него больше не мог.