В начале октября я как-то зашёл к новому начальнику штаба флота Ю. Ф. Раллю. Предшественник его Юрий Александрович Пантелеев был назначен командиром Ленинградской военно-морской базы. Ралль рассматривал карту Финского заливав.

– У ханковцев кончается авиационный бензин, а вот как его доставить им, право, не приложу ума. Хотя бы тонн сто. На барже – долго и ненадёжно. В бочках? Так это надо 500 бочек везти. А на чём?

Я хорошо знал базовые тральщики. Присутствовал на их постройке и плавал на них в погранохране.

– А что, Юрий Федорович, если попытаться на БТЩ? У них носовые цистерны вмещают 40 тонн соляра, расходуют они топлива очень мало. Им вполне хватит топлива туда и обратно в запасных цистернах. Пропарить им носовые и заполнить их бензином. Три БТЩ доставят 120 тонн.

Юрий Федорович вызвал инженер-механика и приказал ему проверить возможность такого варианта. Вечером Ралль звонит мне по телефону и говорит: «Готовьте три тральщика».

Через два дня пять БТЩ, под командой командира бригады траления капитана 3 ранга В. П. Лихолетова, заполненные бензином, боеприпасами, продовольствием и обмундированием, со спиленными мачтами, чтобы уменьшить дальность их обнаружения вражескими береговыми постами, вышли в поход на Ханко, по-русски – Гангут. Это было 25 октября. Корабли везли также консервированную кровь для раненых.

На переходе к месту назначения на мине подорвался БТЩ «Патрон» и затонул. Но обратно отряд прошёл успешно, без каких-либо происшествий. Это явилось своеобразной репетицией будущих походов на Ханко для эвакуации людей.

В конце октября на ОВР КБФ возложили эвакуацию гарнизонов островов Лавенсаари, Большой Тютерс и Готланд. Следовало демонтировать артиллерию, вывезти её в Кронштадт и снять с островов личный состав. Сложность заключалась в том, что на островах не имелось никакой техники, которую можно было бы использовать для подъёма и перевозки тяжёлых орудий. А на Большом Тютерсе к тому же отсутствовал и причала. Два дня я пробыл на Большом Тютерсе, снял гарнизон и отправил его в Кронштадт, а сам пошёл на Готланд.

Комендант Готланда и его военком недоумевали, зачем понадобилось разрушать стационарные батареи и эвакуировать остров? Остров надёжно укреплён, а его батареи являются грозным препятствием проникновению немецких и финских кораблей в восточную часть Финского залива. Но приказ есть приказ. Приступили к его выполнению.

Демонтаж батарей занял два дня, а вот доставка вручную, волоком, тела орудий до бухты на расстояние четырёх-пяти километров была делом очень трудным. К тому же это попросту оказался сизифов труд: стрела спасательного судна, с помощью которой мы надеялись погрузить орудия на палубу, не выдержала такой нагрузки и сломалась. Выхода не было – пришлось орудия подорвать и скатить их в бухту.

30 октября гарнизон Готланда отправили в Кронштадт, а я с Радуном собирался 1 ноября выйти в Лавенсаари, как вдруг получаю приказание: эвакуацию Лавенсаари не производить, а самому задержаться на Готланде. В чём дело? Зачем нам задерживаться на разоружённым Готланде? Не понимаем…

1 ноября во второй половине дня на Готландский рейд пришёл отряд кораблей с эсминцем «Стойкий» (командир – капитан-лейтенант Б. П. Левченко) под флагом командующего эскадрой вице-адмирала Дрозда. На его борту находились военком эскадры бригадный комиссар Фёдор Гурьевич Масалов и начальник штаба эскадры капитан второго ранга В. М. Нарыков.

В отряд входили также эсминец «Славный» (командир – капитан 3 ранга Михаил Дмитриевич Осадчий), минный заградитель «Ока», БТЩ «Гак», «Шпиль», БТЩ-215, БТЩ-217 и пять сторожевых катеров «МО».

Я прибыл на «Стойкий» к Валентину Петровичу.

– Идём на Ханко снимать гарнизон. Есть решение Ставки эвакуировать Ханко, а войска передать Ленинградскому фронту. Тебе приказано остаться на Готланде и обеспечивать переходы кораблей. Я могу взять за один рейс восемь-десять тысяч человек. Так что придётся не раз поплавать по минным заграждениям, – сказал он.

В восемь часов вечера, после того как мы с ним обговорили и уточнили все вопросы, Дрозд повёл корабли на запад, а мы с Радуном остались на острове.

Прежде всего я вызвал из Кронштадта все тральщики и катера, которые находились на базе: два дивизиона тихоходных тральщиков, дивизион сторожевых кораблей и дивизион сторожевых катеров. Впоследствии к ним присоединились все корабли ОВРа: бригада траления, бригада заграждения, истребительный отряд сторожевых катеров. Флагманский командный пункт организовали на спасательном корабле «Нептун».

3 ноября утром эскадра возвратилась с Ханко. Корабли были переполнены бойцами-ханковцами. «Ока» приняла более двух тысяч, эсминцы – по шестисот и БТЩ – по двести. Всего вывезли 4231 человек.

– Как прошли и остались целыми – не знаю! – рассказывал Валентин Петрович. – Мин подрезали до чёрта, когда шли туда, ещё больше, когда двинулись обратно. Вся команда превратилась в наблюдателей за плавающими минами. Мы провожали их вдоль бортов футштоками, приделав к ним рога в виде ухватов, обмотали их ветошью и отталкивали мины от борта, стоя на привязанных за бортом брусьях.

Спасибо, погода была более-менее благоприятная: светила луна, ветер был слабый, так что плавающие мины обнаруживали метров за пятьдесят – шестьдесят. Можно было уклониться от них.

Вечером из Кронштадта на Гогланд прибыл второй отряд кораблей под командованием командира дивизиона эсминцев капитана второго ранга Андрея Васильевича Зайца. В состав отряда входили эсминец «Сметливый» (командир – капитан 2 ранга Виктор Иванович Маслов), эсминец «Суровый» (командир – капитан 3 ранга Максим Тимофеевич Устинов), БТЩ «Верп» (командир – Гордей А. Бадоха), БТЩ «Рым» (командир – А. М. Савлевич), ледокол «Суур-Тылль» и четыре торпедных катера.

Дрозд приказал начальнику штаба эскадры Нарыкову вступить в командование вторым отрядом и идти на Ханко. «Суур-Тылль» из-за неисправности механизмов от похода пришлось отставить, и вместо него во второй отряд дополнительно включили два БТЩ: № 215 и «Шпиль». С наступлением темноты отряд Дрозда ушёл в Кронштадт, а Нарыков – на Ханко.

6 ноября на обратном переходе корабли Нарыкова попали на плотное минное заграждение. У «Сметливого» в параване взорвалась мина, корабль получил небольшое повреждение: вышел из строя гирокомпас. В. М. Нарыкову пришлось перейти на «Суровый», а Заяц заменил его на «Сметливом».

Вскоре «Сметливый» подорвался на второй мине и стал тонуть. БТЩ-215 снял с тонущего корабля 80 человек команды и 274 ханковца. Но Заяц и Маслов вместе с остальным экипажем погибли. Всё же отряд доставил в Кронштадт 1287 человек.

9 ноября третий, неудачный, просто катастрофический поход на Ханко возглавил командир линкора «Октябрьская Революция» контр-адмирал Михаил Захарович Москаленко. В отряд входили лидер эсминцев «Ленинград» (командир – капитан 3 ранга Георгий Матвеевич Горбачев), заградитель «Урал» (командир – Иван Григорьевич Карпов) с командиром отряда заградителей на борту Н. И. Мещерским, транспорт «Жданов», и четыре БТЩ: «Фугас», «Рым», 215 и 218.

На Западно-Готландском плёсе в параване «Ленинграда» взорвалась мина, серьёзно его повредив, и его командир принял решение вернуться на Готланд. Москаленко послал ему на помощь БТЩ «Фугас» и БТЩ-218, которые потеряли ориентировку и лидер не нашли. Вскоре после поворота наскочил на мину и затонул со всем личным составом транспорт «Жданов», а «Ленинград» сам пришёл на готландский рейд.

Кроме того, в довершение несчастий, БТЩ «Рым» и БТЩ-218 столкнулись. Контр-адмирал Москаленко возвратился на Готланд и далее в Кронштадт.

В середине ноября погода резко ухудшилась. Дул 6–7 балльный норд-вест, было пасмурно и дождливо. 14 ноября с Готланда на Ханко вышел четвёртый отряд под командованием В. М. Нарыкова.

Он состоял из эсминцев «Суровый» и «Гордый». На борту находился командир дивизиона Пётр Николаевич Петунии. Помимо эсминцев, в походе участвовали минный заградитель «Урал», четыре БТЩ, шесть сторожевых катеров и две подводные лодки, которые шли в Балтийское море для действий на коммуникациях противника.

Перед выходом отряда ко мне зашёл командир «Гордого» Е. Б. Ефет. Я стал расспрашивать его об обстановке в Кронштадте и Ленинграде. «Трудная обстановка, – говорит Ефет. – Фронт, правда, немного стабилизировался, фашисты уже закопались в землю, но Ленинград окружен полностью и голодает. Население получает по сто двадцать пять граммов хлеба на человека, и авиационные бомбардировки и артиллерийские обстрелы не прекращаются».

Рассказывает Евгений Борисович, а у самого такой грустный вид. Я любил Ефета. Он в моём подчинении командовал эсминцем «Карл Маркс», на котором я держал свой брейд-вымпел. Ефет был всегда жизнерадостным, очень образованным моряком, любил море и корабли, увлекался военно-морским искусством и историей флота. Он действительно, по-макаровски, считал себя в море дома, а на берегу – в гостях. Он был женат, имел сына и очень любил свою семью, но на берег сходил редко.

Спрашиваю: «Что такой грустный?»

– А чему веселиться, Иван Георгиевич? Разве обстановка позволяет веселиться? По правде говоря, страшно мне идти в этот поход. Боюсь, что из него не вернусь.

– Ну, к чему такие мрачные мысли, ведь Дрозд и Нарыков ходили и вернулись.

– Иван Георгиевич! Дрозд вышел в поход внезапно для немцев, а походы Нарыкова уже проходили с потерями и вряд ли незамеченными. А противник ведь не дурак, подсыпает и подсыпает мины на фарватер. По-моему, надо бы сменить курсы перехода и идти южнее или севернее общепринятого фарватера. Я – без предрассудков, и это не предчувствие, а моя оценка обстановки.

– Да, пожалуй, в этом есть резон, – согласился я.

Я не сказал Ефету, что полностью разделяю его мнение относительно курсов перехода, и не высказал своего убеждения, что нужно ходить без параванов-охранителей, так как они только увеличивают вероятность встречи больших кораблей с минами. В сущности, конкретной пользы от них нет – один вред, так как они притягивают мины к борту кораблей.

В это время приходит Нарыков и прерывает нашу беседу, к сожалению, последнюю.

– Ну, чем богат, чем можешь снабдить нас?

Я ответил, что, кроме спирта пополам с бензином, у меня ничего нет. Действительно, этого добра у меня было пять бочек: их завезли как горючее для торпедных катеров типа «Г».

– Ну, давай хоть с бензином, на мостике чертовски холодно, а согреться нечем, – согласился Нарыков. Я приказал выдать на большие корабли по три больших корабельных чайника, на БТЩ – по одному, а на катера – по полчайника.

В ночь на 15 ноября отряд Нарыкова вышел на Ханко. Погода стояла скверная, дождливая, пасмурная. Дул шестибалльный ветер от норд-веста.

В районе маяка Кери подорвался на мине и затонул БТЩ «Верп», а затем взорвалась мина в параване у борта эсминца «Суровый». Корабль получил большие повреждения, разошлись швы, и внутрь стала поступать вода, его командир был вторично сильно контужен.

Нарыков снял с «Сурового» экипаж на БТЩ «Рым» и 217, сам перешёл на катер, эсминец подорвал глубинной бомбой и с двумя БТЩ возвратился на Готланд.

Остальные корабли – «Свирепый», «Гордый», «Урал» и БТЩ-215 – продолжали следовать на Ханко. В районе Наргена подорвался на двух минах «Гордый». Когда его корма стала погружаться, «Урал», шедший в кильватер «Гордому», поспешил на помощь. Но Ефет крикнул в мегафон: «Не подходить! У борта мины!». И когда «Урал» прошёл, раздался третий взрыв мины в районе торпедного аппарата.

БТЩ-215 пытался в это время снять экипаж «Гордого». Носовая часть эсминца погружалась, оставшиеся на борту во главе с Ефетом, комдивом Петуниным и комиссаром Сахно, зная о неминуемой гибели, запели «Интернационал» и погрузились в тёмную пучину..

БТЩ-215 и СКА типа «МО» подобрали из воды восемьдесят человек. Ефет, Петунии и Сахно погибли. Обе подводные лодки, шедшие на позиции, также погибли. Только «Свирепый», «Урал» и БТЩ-215 пришли на Ханко.

17 ноября на Готланд пришла шестёрка «Гордого» под парусами, в которой находились командир артиллерийской боевой части Николай Васильевич Дутиков и тринадцать матросов из экипажа эсминца.

Они рассказали, что, когда их корабль после первого взрыва оставался ещё на плаву, шлюпку спустили на воду, чтобы отвести от корабля плавающую мину После взрыва третьей мины эти люди оказались свидетелями гибели эсминца и Ефета, Петунина и Сахно.

На шлюпку, на которой были Дутиков, старшина Владимир Владимирович Лагутин и шесть гребцов, подобрали из воды ещё шесть человек. До полудня они находились на месте гибели корабля в надежде спасти ещё кого-нибудь. Два дня шлюпка с мокрыми и голодными гордовцами шла до Гогланда. На второй день скончался матрос Правоторов. Его по морскому обычаю похоронили в водах Финского залива, между Вайндло и Родшером.

Командир «Гордого» и его команда не посрамили имени своего корабля и героических традиций русских моряков. Вечная им память!

Хочу привести строки из полученного мной в 1977 году письма капитана 1 ранга в отставке Н. В. Дутикова, участника этого горестного события:

«Многоуважаемый Иван Ееоргиевич, пишу письмо, посоветовавшись с Родичевым. Сообщаю Вам следующее: 1) Командир 3-го дивизиона эсминцев Петунии Пётр Николаевич, 1906 года рождения, член КПСС с 1931 г., в ВМФ с 1922 г., погиб на эсминце «Гордый» 14 ноября 1941 г.

Погибли в последнем походе эсминца «Гордый» 14 ноября 1941 г. следующие офицеры корабля: командир корабля капитан 3 ранга Ефет Е. Б., военком старший политрук Сахно Дмитрий Иванович, помощник командира капитан-лейтенант Багринов И. С., командир БЧ-1 старший лейтенант Лященко А. К., командир БЧ-3 лейтенант Байдуков Н. П., командир БЧ-4 старший лейтенант Ползунов В. С., командир группы управления артогнём старший лейтенант Патрикеев С. П., командир машинной группы старший инженер-лейтенант Ренгевич Е А., начальник службы снабжения техник-интендант 2 ранга Клюцкин А. Е, начальник санслужбы Буланов В. С.

В последнем походе 14 ноября 1941 года погибло 11 офицеров и 109 старшин и краснофлотцев. Всего погибло в этом походе 120 человек. Всего же «гордовцев» погибло на море 130 человек. Это не считая тех, кто погиб на сухопутном фронте. «Гордый», совместно с другими кораблями, с 5 июля по 14 августа принимал участие в боевых действиях по защите островов Моонзундского архипелага и Рижского залива. На нашем корабле держал свой брейд-вымпел комдив Солоухин С. Д. Прошу Вас осветить эту боевую судьбу «Гордого», а то некоторые умалчивают об этом».

В этом чуть неловком письме-призыве ко мне того самого командира артиллерийской боевой части, который с места гибели корабля под парусами, сквозь ноябрьские ледяные дни и ночи довёл шлюпку до Готланда, я чувствую и боль, и отчаяние, и волю никого и ничто не забыть, а потому и кажется мне, что место ему в моей хронике военных событий.

После трагических третьего и четвёртого походов и понесённых жестоких потерь эскадра оказалась не в состоянии организовать ближайшие дни новый отряд для эвакуации ханковдев. А обстановка и время не терпели промедления. Поэтому командующий флотом приказал мне использовать все пригодные силы и средства ОВРа для дальнейшей эвакуации гарнизона. Я должен был остаться на Готланде и руководить ею.

19 ноября первый отряд ОВРа в составе СКР «Вирсайтис», гидрографического судна «Азимут» под командованием капитана 2 ранга Александра Фёдоровича Цобеля, тихоходных тральщиков «Ударник», «Клюз», №№ 58, 35 и 42 и военный транспорта 548 под командованием капитана 3 ранга Д. М. Белкова и военкома В. А. Фокина вышел на Ханко, как всегда, с наступлением темноты.

Я дал указания Белкову идти не корабельным фарватером, а по опушке Финских шхер. Отряд благополучно добрался до Ханко. Где-то около Поркалла-Удда немецкие катера пытались атаковать отряд Д. М. Белкова, но СКР «Вирсайтис» своим огнём заставил их укрыться в шхерах. Отряд возвратился на Готланд 22 ноября и доставил 2685 человек и 520 тонн продовольствия. Но на обратном пути 21 ноября гидрографическое судно «Азимут» подорвалось на мине и утонуло. Сто человек команды и четыреста пятьдесят ханковцев ушли под воду вместе с командиром Цобелем[18].

Условия перехода по-прежнему оставались чрезвычайно опасными, но наши эвакуационные экспедиции продолжались, несмотря на огромные потери. Их невозможно было остановить: от них зависела жизнь тысяч людей.

23 ноября под командованием командира дивизиона тральщиков капитан-лейтенанта Г. С. Дуся на Ханко вышел второй отряд ОВРа: СКР «Коралл», транспорт «Минна», пять тральщиков и два СКА «МО».

В этот же день заградитель «Урал», эсминец «Свирепый», четыре БТЩ и четыре СКА «МО» прибыли с Ханко на Готланд, доставив 4638 человек[19]. Возглавлял переход капитан 1 ранга Н. И. Мещерский.

Третий отряд ОВРа состоял из СКР «Вирсайтис», ТЩ-42, «Клюза», канонерских лодок «Волга» и «Кама», МО-106 и МО-112. На Ханко он вышел 24 ноября и благополучно возвратился через два дня. На этот раз перевезли 2556 человек[20]. А 29 ноября вернулись СКР «Коралл» и СКР-18, доставив 386 человек и 160 тонн угля.

На следующий день, 29 ноября, пошёл на Ханко четвёртый отряд ОВРа под командованием старшего помощника минного заградителя «Ока» капитана 3 ранга Петра Васильевича Шевцова, в составе СКР «Вирсайтис», тральщика «Ударник» и канонерской лодки «Волга», возвратившийся 1 декабря.

К ним присоединились военный транспорт № 538, БТГЦ-210, СКР «Лайне», четыре буксира, три катера «МО» и один катер «КМ». На них поместилось 2470 человек. Но и потери были огромные. «Вирсайтис» на обратном переходе подорвался на мине и погиб. С ним ушли в пучину 50 членов экипажа и 400 ханковцев.

30 ноября с Готландского рейда вышел пятый, и последний, отряд быстроходных кораблей под командованием вице-адмирала В. П. Дрозда. В этот раз пошли эсминцы «Стойкий» и «Славный», шесть БТЩ: «Гафель», «Шпиль», «Гак», «Рым», 217 и 218; турбоэлектроход «Иосиф Сталин»[21], семь СКА «МО» и четыре торпедных катера.

Без потерь они пришли в туже ночь на Ханко. А на Готланд из Кронштадта в это время пришли эсминцы «Свирепый», два БТЩ и два транспорта.

С Ханко Дрозд вышел в ночь со 2 на 3 декабря. Погода была пасмурная, но тихая. Около острова Нарген в пяти-шести милях на норд-вест «Иосиф Сталин» подорвался на мине. От взрыва в носовой части оба якоря стравились на грунт, а брашпиль был выведен из строя.

Транспорт стало ветром разворачивать на якорях, и при развороте «Иосиф Сталин» подорвался ещё на двух минах, что привело к выходу из строя руля и гребных винтов и он стал неуправляемым и потерял возможность двигаться.

В. П. Дрозд, не останавливая конвой, направил к гибнущему транспорту три БТЩ и катера «МО» для оказания помощи. Удалось снять семьсот человек[22], но больше они сделать ничего не могли: такое крупное судно при стравленных на грунт якорях БТЩ и катера естественно буксировать были не в состоянии.

Дрозд приказал мне телеграммой идти на помощь со всеми кораблями. Тотчас же, получив приказание, я на эсминце «Свирепый» в сопровождении спасательного судна «Нептун» и трёх БТЩ вышел на Западно-Готландский плёс и полным, насколько позволяли тралы, 18-узловым ходом направился к Наргену. Было около семи-восьми часов утра, рассвет ещё не наступил, и видимость декабрьским утром была ничтожной.

Примерно на меридиане маяка Вайндло показались корабли Дрозда. Они шли перегруженные до предела, с пониженной остойчивостью, медленно и нехотя переваливаясь при небольшой попутной волне с борта на борт.

В. П. Дрозд передал мне по семафору, чтобы я ускорил движение. Но в этом не было никакой надобности: я и так шёл предельно возможным ходом, которым могли идти базовые тральщики с поставленными тралами.

Разойдясь контркурсами с его кораблями, тральщики стали терять один за другим от взрывов мин параваны. К часу дня у всех трёх тральщиков остался только один параван. О таком критическом положении с тралами я телеграммой серии «вне всякой очереди» донёс командующему флотом и одновременно высказал свои соображения, что в светлое время суток идти под огонь артиллерии противника неразумно, так как мы рискуем потерять все корабли если не на минах, то от береговых батарей, установленных на северных оконечностях Наргена и Вульфа. На мою телеграмму минут через тридцать – сорок я получил приказание возвратиться на Готланд.

Итак, ханковские походы окончились. Гарнизон Ханко состоял из 27 809 бойцов и офицеров. Выполняя решение Ставки Главнокомандования, КБФ с 25 октября по 3 декабря 1941 года доставил на Готланд, а затем и в Ленинград 22 822 ханковца, но погибло при этом 4987 человек.

Потери же непосредственно Балтийского флота оказались огромны. Погибли на минах эсминцы «Гордый», «Сметливый», «Суровый», БТГЦ «Верп», «Патрон», гидрографический корабль «Азимут», тральщик № 35, сторожевой корабль «Вирсайтис», транспорт «Жданов», ледокол «Октябрь», подводные лодки Л-2 и М-98 и турбоэлектроход «Иосиф Сталин».

На этих кораблях погибло 850 матросов и командиров, а что касается подорванного турбоэлектрохода, то около 4000 ханковцев попали в плен. Тяжёл результат ханковской эвакуации, но трудно вообразить себе катастрофу, если бы гарнизон Ханко остался на полуострове.

29 декабря 1941 года был подписан приказ № 0241, который я привожу полностью.

ПРИКАЗ ВОЙСКАМ ЛЕНИНГРАДСКОГО ФРОНТА

№ 0241

Город Ленинград

29 декабря 1941 года.

Военным советом Ленинградского фронта Краснознамённому Балтийскому флоту поставлена задача – провести эвакуацию гарнизона полуострова Ханко, пять с половиной месяцев боровшихся с фашистской нечистью.

Эта большая и ответственная задача Балтийским флотом решена. Несмотря на упорное противодействие противника, сквозь минные поля, артиллерииский огонь, шторм и туман, героический гарнизон полуострова Ханко доставлен на родину моряками-балтийцами.

Товарищи гангутцы! Вашим мужеством, стойкостью и упорством гордится каждый советский патриот. Используйте весь свой боевой опыт на новом участке фронта, в славных рядах защитников города Ленина.

За отличное выполнение поставленной задачи личному составу гарнизона Ханко и выделенному в операцию личному составу кораблей Краснознамённого Балтийского флота объявляю благодарность.

Желаю вам новых подвигов, новых боевых удач по разгрому и истреблению гитлеровских бандитов.

А героический гарнизон Ханко составил основной костяк прославленного корпуса генерала Николая Павловича Симоняка. Командование Ленинградским фронтом использовало его на решающих направлениях и при обороне Ленинграда в 1942 году, и при прорыве блокады в январе 1943 года. Он же активно участвовал и при окончательном разгроме немцев под Ленинградом в январе 1944 года. Не напрасны были наши тяжёлые походы на Ханко, сквозь огонь и смерть. Мы сохранили защитников города.

Суровая зима 1941–1942 года уже в начале декабря сковала восточную часть Финского залива от Ленинграда до Лавенсаари. На Сескарском плёсе образовались тяжёлые, торосистые, порой подвижные поля льда. А мы с Радуном оставались на Гогланде, заканчивая эвакуацию острова, уничтожая батареи и прочие военные сооружения, чтобы они не достались противнику.

Командующий флотом в своих телеграммах настойчиво торопил меня, требуя ускорить выход с Готланда кораблей и катеров. А их в моём подчинении имелось более двадцати. Наконец 10 декабря я донёс об окончании работ и о готовности к выходу.

Лёд к этому времени стал настолько тяжёлым, что для проводки нас через ледяные поля к острову Лавенсаари, который решено было не эвакуировать, а удерживать как передовую базу флота, были высланы два ледокола: «Ермак» и «Макаров».

Когда всё было готово к выходу, разразился жестокий зимний шторм. Сила ветра достигала восьми – девяти баллов, порой шквалы доходили до десяти. Выходить в море на малых кораблях было невозможно.

Тем не менее Трибуц требовал немедленного выхода. На второй или третий день я получил последнюю грозную телеграмму с требованием немедленного выхода. Риск был более чем серьёзный. Я не сдержался и ответил: «Если Вам из Кронштадта виднее, незачем было назначать меня командиром!»

Это было дерзким нарушением воинской субординации, тем более что проявил я её в условиях выполнения боевой задачи.

13 декабря ветер стих до шести-семи баллов, и мы со всеми кораблями вышли с Готланда на Лавенсаари, где и встретились с ледоколами.

Я перешёл на «Макаров», и мы начали ледовый поход. Малые корабли и катера с деревянными корпусами шли непосредственно за ледоколами. Однако им было чрезвычайно трудно. След за ледоколами быстро затягивался огромными плавающими льдинами. Ледоколам приходилось возвращаться и освобождать застрявшие во льду катера и даже брать их на буксир. Скорость перехода не превышала трёх узлов.

Ночью из-за ветра лёд пришёл в движение. Два катера были раздавлены и затонули. Экипажи по льду перешли на другие катера.

В районе Демонстейнской банки путь нам преградило наше минное заграждение, которое корабли О В Ра поставили в сентябре-октябре. Требовалось его обходить, а это лишних пятнадцать миль в тяжёлом льду. Минное заграждение, показанное на карте большим многоугольником, казалось непреодолимым препятствием.

Но совершенно замечательно, что на «Макарове» для обеспечения плавания ледоколов находился помощник флагманского штурмана флота Юрий Петрович Ковель – командир очень высокой морской культуры и завидной смелости. Я знал его брата, бывшего комиссара Подготовительного училища Павла Петровича Ковеля – человека замечательных качеств.

Он предложил мне идти через минное поле. Дело в том, что на этом минном поле, обозначенном большим многоугольником, стояли на самом деле только две линии мин, координаты которых штурман хорошо знал. Проложив эти линии на карте, мы пришли к выводу, что можем миновать мины примерно в одной миле от них, идя нашим курсом. Так и сделали. Прошли минное заграждение благополучно и 15 декабря были в Кронштадте.

Своё боевое донесение-отчёт я писал около десяти суток. При разговорах по телефону с командующим флотом я по его тону понял, что он серьёзно мною недоволен: очень краткий и холодный был разговор.

Вокруг меня создалось какое-то отчуждение, род вакуума. По всем текущим вопросам обращались к начальнику штаба капитану 2 ранга Ю. В. Ладинскому, а меня как будто и не было в штабе.

Через десять суток в назначенное время мы с Р. В. Радуном приехали в Ленинград и зашли к Дрозду на крейсер «Киров». За обедом в салоне присутствовал военком эскадры, весьма одиозная личность, капитан 1 ранга Ф. Г. Масалов, снятый впоследствии с должности и разжалованный до старшего лейтенанта за разврат, пьянство и разложение личного состава эсминца «Стойкий».

Масалов задал мне насмешливый вопрос: «Что теперь будет делать ОВР во льду?» Я ответил ему на полном серьёзе, что будем тралить мины бреднем подо льдом. Поняв мою иронию, он сказал: «Ты внеси это предложение в жёлтый дом». Я необдуманно брякнул: «Или в Военный совет, это всё равно». Я полагал, что нахожусь в тесной компании моряков, и этот разговор не выйдет за пределы салона.

После обеда Дрозд пригласил меня к себе в каюту и сказал: «Ты в своём уме? Что ты болтаешь? Этот стукач уже побежал докладывать в Военный совет». Так оно и случилось – Валентин Петрович хорошо знал своего комиссара.

Вечером мы явились по вызову в Военный совет. Там в приёмной сидели все командиры и комиссары кораблей, которые находились со мной на Готланде. В кабинет командующего стали вызывать по очереди всех подчинённых мне офицеров. Держали каждого по десять – пятнадцать минут и приглашали другого.

Стало ясно, что идёт расследование моего поведения. Расследование длилось часов пять, и только в одиннадцать часов вечера пригласили меня и Радуна. По задаваемым вопросам я понял: выясняется, почему я не дошёл до турбоэлектрохода. Погиб корабль, носивший имя Сталина. Мы объяснили ситуацию и причины, по которым не смогли дойти до аварийного судна. Наконец я заявил, что мы возвратились по прямому приказанию командующего флотом.

– Вы посылали на Готланде телеграмму: «Если Вам из Кронштадта виднее, незачем было назначать меня командиром!»?

– Да, отправлял.

– Вы называли Военный совет сумасшедшим домом?

– Нет, не называл, – и я рассказал, как это имело место и в каком контексте.

Нас отправили в приёмную. Настроение паршивое: тут и сознание своей недисциплинированности, недипломатичности, неосторожности, глупости, тут и обидные подозрения в трусости, тут и негодование на мерзавца-доносчика.

Мои командиры ещё находились в приёмной и изо всех сил старались меня поддержать. Оценивая боевую обстановку на Готланде, они подчёркивали в своих рассуждениях правильность принятых мною решений.

Наконец нас с Р. В. Радуном пригласили в кабинет, и В. Ф. Трибуц стоя объявил: «Военный совет Вашей боевой работой удовлетворён. За личную недисциплинированность командир ОВРа капитан 2 ранга Святов от занимаемой должности отстраняется. Можете быть свободны».

Я вернулся на «Киров» и разместился в каюте Нарыкова. Что же будет дальше? Куда меня назначат? Скоро Василий Максимович, ходивший наверх, в салон, возвратился и сообщил, что Логинов, уполномоченный Особого отдела эскадры, топчется около каюты.

– Уж не по твою ли душу?

– Все может быть, – отвечаю, а у самого котики скребут на сердце. Лёг спать. Не спится. Часа в два ночи – стук в дверь. Заходит Логинов.

– Иван Георгиевич! Дивизионный комиссар Лебедев (начальник Особого отдела КБФ) приказал мне выяснить у Вас некоторые вопросы. Зайдите ко мне в каюту. Всё стало ясным. Сомнений не оставалось: ищут козла отпущения за гибель турбоэлектрохода.

Поднялся, оделся, кивнул Василию Максимовичу и пошёл за Логиновым.

В его каюте он, вместо выяснения «некоторых вопросов», стал на официальном бланке оформлять протокол допроса. Выяснив мою родословную, он попросил рассказать ему, почему я с тральщиками не дошёл до «Сталина». В процессе допроса он несколько раз пытался вырвать у меня признание, что я струсил, что обстановка допускала дальнейшее движение и, несмотря на отрицательные ответы, так сформулировал заключительную часть протокола, что я как бы признаю свою трусость.

Закончив писанину, дал мне её прочитать и предложил расписаться.

В процессе допроса я обдумал, что в худшем случае мне грозит разжалование в рядовые и посылка на фронт. Прочитав протокол, я крепко обматерил Логинова и вышел из его каюты, полагая, что меня тут же арестуют. Однако этого не случилось. Оказывается, особист проявил бдительность и личную инициативу – санкции на мой арест и допрос он не имел. Но крови он мне попортил ох как много…

На другой день я всё рассказал Валентину Петровичу. Он посочувствовал мне и посоветовал не вешать голову.

Я перешёл жить на минный заградитель «Ока» – когда-то знаменитую императорскую яхту «Штандарт» – к Николаю Иосифовичу Мещерскому. До 30 декабря я ходил без дела, без должности. Слушал безрадостные сводки Совинформбюро. И вдруг – радостное сообщение: в Крыму высажен десант, который занял и освободил Керчь.

31 декабря меня пригласил к себе Валентин Петрович и спросил: «Что делаешь»?

– Что делаю? Да ничего, груши околачиваю.

– И много наколотил? – Я угрюмо молчал.

– Ну, вот что, иди принимай у Анатолия Николаевича «Горький». Он идёт в штаб флота начальником оперативного отдела. Устраивает тебя это?

– Вполне!

– Ну, вот. Да язык за зубами покрепче держи. Думай, что говоришь и где.

Я поблагодарил Валентина Петровича и отправился в торговый порт, где у железной стенки стоял столь знакомый мне крейсер «Максим Горький».