Нельзя сказать, что война с фашистской Германией стала для нас неожиданностью. Ещё в апреле на Балтийский флот приехал начальник политического управления ВМФ, член Военного Совета Военно-морского флота, армейский комиссар 1 ранга Иван Васильевич Рогов. Руководящий состав КБФ – командиры соединений, линкоров и крейсеров, их помощники по политической части – все были собраны в штаб флота на совещание.

Рогов сделал доклад о сложившемся тревожном международном положении и высказал своё убеждение о неизбежности войны с Германией. Он был конкретен: поставил перед участниками совещания задачу о повышении бдительности и ускоренной подготовки к возможным боевым действиям против немецкого флота, о приведении кораблей и соединений к полной боевой, а не учебно-боевой готовности и о совершенствовании всех технических сил флота в преддверии грядущей войны.

Выступление Рогова произвело на нас глубокое впечатление и мобилизовало внимание и командиров, и политработников на задачах отражения возможных атак противника. Мы знали, что эта война будет войной на выживание России со всеми её и социальными, и моральными ценностями.

В результате, поскольку приближение войны было для нас очевидным, начало её для флота не оказалось внезапным, и мы достаточно хорошо к ней подготовились, встретив врага организованно и во всеоружии. Но, как и во всех войнах, бывают как героические успехи, так и неудачи.

Фашистская Германия готовилась к войне заранее и умело её планировала. Немцы знали точно, когда и где они начнут боевые действия. Ещё за два дня до начала войны они выставили в устье Финского залива мины и выслали туда свои подводные лодки. Поэтому в первый же день войны добились успеха: на минах подорвались эсминец «Гневный» и крейсер «Максим Горький».

Располагая решающим превосходством на сухопутном фронте, они в первые шесть дней заняли Литву и большую часть Латвии, лишив Балтийский флот возможности пользоваться своими маневренными базами.

И вот как всё начиналось.

В мае мы ушли из Либавы в Рижский залив, где погодные условия для проведения боевой подготовки были более благоприятны.

К 20 июня обстановка накалилась до предела, неизбежность войны с Германией стала для нас очевидной. 19 июня по флоту объявили оперативную готовность № 2. Так как мы стояли на открытом рейде, Валентин Петрович Дрозд решил повысить готовность по ОЛСу до № 1: командиры соединений имели право изменять готовность, объявленную по флоту, в сторону её повышения, если этого требовала обстановка на месте.

По готовности № 1 корабли допринимали артиллерийский и торпедный боезапас, топливо и снаряжение до полных норм. Вместо учебных зарядных отделений к торпедам присоединялись боевые, и воздух в резервуары торпед накачивали до боевого давления. Корабли затемнились и рассредоточились.

Крейсер «Максим Горький» и эсминцы первого дивизиона «Гордый», «Стерегущий» и «Гневный» перешли на рейд Роя. Крейсер «Киров», второй дивизион эскадренных миноносцев и эсминцы «Сметливый» и «Грозящий» остались на Усть-Двинском рейде.

Плохо обстояло дело с пополнением кораблей топливом. На крейсере мазут подавался нефтеналивной баржой, а эсминцы принимали его в Усть-Двинске с нефтяных складов, но беда состояла в том, что топлива в Усть-Двинске имелось только около трёх тысяч тонн, что составляло лишь 75 % необходимого кораблям количества.

Его приёмка из-за низкой производительности береговых нефтеперекачивающих средств вместо двух часов, нормально необходимых каждому миноносцу, продолжалась шесть – восемь. В силу этого корабли ОЛСа к началу войны, несмотря на энергичные меры, принимаемые в этом направлении Валентином Петровичем, мной и командирами кораблей, были заполнены на 50–75 % от полного запаса топлива.

21 июня в 23 часа 37 минут по всему флоту была объявлена готовность № 1. Сомнений не оставалось! В полночь собрали всех командиров, замполитов кораблей и дивизионов. Дрозд коротко объявил о реальной угрозе войны. Ещё раз приказал проверить готовность кораблей к ведению боевых действий и установить подлинную боевую готовность.

Эскадренный миноносец «Сметливый» отправили в Ирбенский пролив для несения корабельного дозора при входе в Рижский залив. Никто не спал в эту ночь. На кораблях была сыграна боевая тревога. Все находились на боевых постах и зорко вглядывались в сумерки белой ночи.

Около пяти часов на флоте была принята телеграмм а о том, что Германия, вероломно нарушив договор о ненападении, бомбит наши города авиацией, заминировала фарватер в районе Кронштадта, а её сухопутные войска по всей границе перешли в наступление.

Утро выдалось солнечное, ясное. На море стоял полный штиль, поверхность воды казалась зеркальной. Словом, погода в этот летний день оказалась такой светлой и радостной, какой хотелось бы её иметь в счастливое воскресенье. Увы, чудовищная реальность войны не совпадала с теплотой июньских прогнозов.

Вскоре появились немецкие самолёты-разведчики на большой высоте. Корабли открыли огонь из зенитных орудий и начали сниматься с якорей, так как вслед за разведчиками с юга появилась большая группа самолётов.

Но, очевидно, не корабли являлись объектами действий противника, так как самолёты на почтительном расстоянии отвернули вправо и удалились в сторону берега в глубь нашей территории. Как потом выяснилось, объектами их ударов стали аэродромы, на которых находились сотни самолётов без топлива.

Так, на Митавском аэродроме неприятель уничтожил все истребители, не имевшие возможности подняться в воздух из-за отсутствия горючего.

Для нас первая половина дня прошла более или менее спокойно, хотя самолёты-разведчики навещали нас ещё несколько раз. Около 15 часов пришла шифровка командующего флотом, приписывающая командиру ОЛСа начать минные постановки в Ирбене миноносцами, а один крейсер и дивизион миноносцев выслать в устье Финского залива для прикрытия минных постановок, производимых минзагами и миноносцами эскадры, от воздействия противника со стороны Балтийского моря.

Замечу, кстати, что командующий Императорским Балтийским флотом адмирал Н. О. Эссен, не дождавшись разрешения царя, поставил минные заграждения в устье Финского залива за сутки до начала Первой мировой войны, и они сыграли очень положительную роль – пример, достойный подражания.

И немцы его умело повторили, поставив мины за два дня до начала войны, но не в своих водах, а в наших, в устье Финского залива, и также добились большого успеха, правда, не без «прохлопа» нашего штаба флота. Но об этом речь пойдёт далее.

Второй дивизион пошёл в Усть-Двинск принимать мины, а мне приказали вступить в командование отрядом кораблей ОЛСа в составе крейсера «Максим Горький» и первого дивизиона миноносцев и следовать в устье Финского залива для прикрытия минных постановок эскадры. Так начались мои самостоятельные боевые действия в 1941 году, далеко выходящие за рамки занимаемой мной должности.

Получив от Валентина Петровича указания по выполнению задачи и попрощавшись с ним, я на торпедном катере отправился на рейд Роя, где находились крейсер «Максим Горький», эсминцы «Гордый», «Стерегущий» и «Гневный».

На крейсер я прибыл в 17 часов 30 минут; согласно же приказу командующего флотом, отряд прикрытия должен был прибыть в устье Финского залива не позднее полуночи 23 июня. До района же прикрытия следовало пройти 170 миль. А это значит, что надлежало идти 30-узловой скоростью, чтобы прибыть в положенное место в назначенный час.

Но в то же время согласно действующим боевым наставлениям военным кораблям в районах, где противником могли быть поставлены якорные мины, предписывалось ходить с поставленными параван-охранителями. А наставления по их использованию подчёркивали, что они надёжны, если скорость корабля не превышает 14–18 узлов.

При нарушении этого предписания, при более высокой скорости, тралящая часть паравана будет перебивать минреп, на котором стоит мина, в точке их соприкосновения, и мины будут всплывать на поверхность. При скорости ниже 14 узлов резак паравана не будет перерезать мины, и мина может быть подтянута к борту корабля. Район, которым нам требовалось идти, по своим глубинам всюду допускал постановку мин.

Посоветовавшись с командиром крейсера Анатолием Николаевичем Петровым, мы решили идти с поставленными параванами 22-узловой скоростью, то есть предельной, на которой было можно ещё надеяться на нормальную защиту параванов. Этой скоростью мы рассчитывали прийти в район прикрытия около трех часов ночи.

Походный порядок был установлен следующий: головным шел эсминец «Гневный», в 10–12 кабельтовых от него «Максим Горький».

На курсовом углу 60 градусов от его левого борта, на той же дистанции, в 10–12 кабельтовых, крейсер сопровождал эсминец «Гордый» с командиром дивизиона на борту капитаном 2 ранга С. Д. Солоухиным, а на курсовом углу 60 градусов правого борта в тех же 10–12 кабельтовых шел эсминец «Стерегущий».

Погода, как я сказал, стояла изумительная. Полный штиль, море не шелохнётся, ласковое, лазурное. На небе – ни облачка. Видимость полная. Шли по боевой готовности № 2: всё оружие изготовлено к бою, одна смена на боевых постах, готовая к бою, остальные отдыхают тут же.

Когда в сумерках белой ночи мы проходили траверз маяка Вильсанди, то на весте на фоне багряного горизонта обнаружили подводную лодку на дистанции 70–80 кабельтовых, идущую в позиционном положении, то есть притопленную до рубки, курсом зюйд. Хотя подлодка и не дала своих опознавательных сигналов, мы всё же посчитали её своей, так как она шла в сторону противника. И мы оставили её в покое. Да и в задачу отряда не входила борьба с подводными лодками – мы должны были уклоняться от них.

Вскоре на горизонте кабельтовых в 120 на весте показался парусник. Может, это была рыболовная шхуна, может быть, немецкий разведчик, замаскированный под рыболовную шхуну, но, во всяком случае, не боевой объект для нашего отряда.

Море пустынно. В этом районе не видно ни одного постороннего судна. Только четыре боевых корабля резали своими острыми форштевнями, казалось бы, мирную гладь Финского залива.

Около трёх часов ночи мы прибыли в назначенный район и снизили скорость до 18 узлов, чтобы обеспечить нормальную работу параванов. Стоя с Анатолием Николаевичем Петровым на ходовом мостике впереди боевой рубки, мы беседовали о происходящих событиях, хотя, по существу, мы о них ничего не знали…

Время прикрытия кончалось, и скоро мы должны были лечь на курс зюйд-ост на Таллин, куда нам надлежало следовать согласно приказу командующего флотом.

Вдруг в 03 часа 50 минут эсминец «Гневный» окутался облаком чёрного дыма, раздался взрыв.

– Право на борт! – скомандовал Анатолий Николаевич.

– По отряду «девятка покой» исполнить! – приказал я, что означало всем кораблям повернуть вправо на обратный курс.

Когда крейсер покатился вправо, мы увидели, что эсминец «Гневный» стоит на месте с оторванной по боевую рубку носовой частью. Поступил семафор от комдива: «Что делать с “Гневным”»? Я приказал Солоухину снять с него людей и подобрать из воды плавающих, а затем корабль расстрелять артиллерийским огнём.

В самом деле, если он подорвался на мине, то заниматься буксировкой нельзя: подорвётся и буксирующий, а если его торпедировала подводная лодка, то тем паче нельзя другим кораблям оставаться рядом: они станут добычей той же подлодки.

Подобный случай произошёл в Первую мировую войну, когда одна немецкая подводная лодка под командованием капитан-лейтенанта Веддигена потопила в Северном море 22 сентября 1914 года, в самом начале войны, три английских крейсера – «Абукир», «Хот» и «Кресси», один за другим, при оказании ими друг другу помощи.

Помимо того, что подобный «Трафальгар» нанес колоссальный моральный и военный ущерб Королевскому флоту, погибли тогда полторы тысячи человек. Я хорошо помнил этот вошедший в историю урок тактики ведения войны на море, преподнесённый англичанам немецким офицером, и руководствовался им в сложившейся ситуации.

Пока между крейсером и «Гордым» происходил обмен семафорами, первый шёл курсом зюйд-вест, казалось бы, по протраленному кораблями фарватеру Вдруг около 4 часов «Максим Горький» сотрясло, словно он на полном ходу наскочил на отвесную скалу Раздался взрыв. Купол воды и пламени поднялся выше мачт, и сотни тонн воды обрушились на палубу и мостик. Носовая часть корабля стала медленно погружаться в воду, а на палубу через пробой пытался взобраться матрос.

Я первый раз подрывался на мине, поэтому и первая реакция моя была оказать помощь матросу. Я бросился бежать вниз по трапу, но меня остановила мысль: ведь я командир отряда и отвечаю за все корабли. И я снова взбежал на мостик…

Командир корабля по телефону запрашивал пост живучести о состоянии крейсера. В это время «Гордый» подходил к «Гневному» для оказания помощи. Один из сигнальщиков докладывает: «Перископ! Правый борт 90. Дистанция 60 кабельтовых!». Я приказал «Стерегущему» на полном ходу нести круговую противолодочную охрану стоявшего без движения крейсера, а чтобы загнать лодки, если они есть в этом районе, на глубину и лишить их таким образом возможности атаковать крейсер, приступить к профилактическому бомбометанию.

Командир электромеханической боевой части корабля инженер-капитан 3 ранга Павел Павлович Газин доложил о состоянии крейсера: «Оторвана носовая часть по 61-ю броневую переборку[10], вода внутрь не поступает, корабль на ровном киле, можем дать задний ход».

Анатолий Николаевич дал задний ход и попытался лечь кормой на курс зюйд-ост. Однако крейсер на заднем ходу перестал слушаться руля. Убедившись, что задним ходом следовать самостоятельно нельзя, Петров застопорил машины, вызвал на мостик Газина и спросил, нельзя ли дать передний ход? Газин ответил: «Раз другого выхода нет, давайте попробуем дать самый малый ход вперёд, посмотрим, как будет вести себя 61-я переборка. Должна выдержать».

Дали самый малый ход, и, к нашей огромной радости, корабль стал послушен рулю. Легли на курс зюйд-ост. В это время Збрицкий на «Стерегущем» маневрировал вокруг крейсера и сбрасывал противолодочные бомбы, а «Гордый», сняв команду с «Гневного», расстреливал его из 130-мм орудий.

Словом, в Финском заливе происходила настоящая морская баталия с невидимым противником. Взвинченные событиями сигнальщики и наблюдатели за подводными лодками, принимая каждую чайку за бурун перископа подводной лодки, поминутно докладывали: «Подводная лодка прямо по курсу! Подводная лодка вправо по курсу! Перископ лево 60». Обстановка была нервная, напряжённая.

Я донёс командующему флотом о подрыве и затоплении «Гневного» и о подрыве крейсера. Доложил, что малым ходом следую в пролив Хари-Курк и прошу выслать тральщики, корабли охранения и истребительную авиацию для прикрытия с воздуха.

Скорость хода составляла около восьми узлов. Часам к одиннадцати мы вошли в пролив Хари-Курк и решили стать на якорь у зюйд-вестовой оконечности острова Вормси, в трёх кабельтовых от берега. Анатолий Николаевич застопорил ход и приказал приготовить к отдаче кормовой якорь. С кормы поступает доклад помощника командира капитан-лейтенанта Дмитрия Львовича Кутая: «Стоп-анкер потерян при взрыве».

Оказалось, что мы лишены возможности стоять на месте. Находиться же всё время на ходу под машинами в мелководном районе, изобилующем банками и камнями, было невозможно. Я посоветовал Анатолию Николаевичу приткнуться носовой частью к мели и затопить носовые трюмы, чтобы дальше нас течением или ветром не снесло. А затем, когда надо, откачав воду из затопленных помещений, сняться задним ходом с мели.

Петров вызвал Газина на мостик и спросил, возможен ли, по его мнению, подобный эксперимент. Газин подумал и ответил, что не знает, что получится, но, если другого выхода нет, попробовать можно. Так и сделали. Оказалось, что всё в порядке: корабль сел на мель надёжно и не разворачивался.

Прилетели самолёты-разведчики противника. «Горький» и «Стерегущий» открыли по ним интенсивный огонь. Шуму было много, а результата никакого. Дело в том, что корабли, в основном, имели на вооружении 45-мм полуавтоматические пушки, имеющими хорошую баллистику и убойность, но очень малую скорострельность, не более двенадцати-пятнадцати выстрелов в минуту, и не имели приборов центрального наведения и управления. С таким оружием вероятность попадания в быстролетящие самолёты оказалась ничтожной.

Я вторично запросил штаб выслать самолёты-истребители для барражирования и прикрытия от воздушного противника. Скоро над нами стали кружиться четыре наших новых истребителя, но минут через сорок они нас безвозвратно покинули по неизвестной причине.

Часа в три дня в проливе показались базовые тральщики 3-го дивизиона (командир дивизиона – капитан-лейтенант И. С. Сидоров) под брейд-вымпелом командира ОВРа (охраны водного района) главной базы флота капитана 2 ранга Александра Александровича Милешкина, эсминцы «Артём» и «Володарский» и пять-шесть катеров-охотников, особенно полезных при появлении немецких подводных лодок.

Я собрал к себе командиров и помполитов кораблей и соединений и дал им указания на переход. Когда проходило совещание, крейсер и миноносцы открыли интенсивную стрельбу. Все выбежали на палубу. Спрашиваю вахтенного офицера, что случилось. Вахтенный офицер капитан-лейтенант Юлинец докладывает: «В проливе Хари-Курк обнаружен перископ подводной лодки». Учитывая, что глубины в проливе исключают появление подводной лодки под перископом, я приказал прекратить пальбу.

Около 16 часов крейсер задним ходом снялся с мели, а остальные корабли – с якорей, и стали строится в походный порядок. К этому времени из Таллина пришло спасательное судно «Нептун», три сторожевых катера «МО» и отряд торпедных катеров.

Тральщики поставили тралы и начали движение. В голове находился БТЩ-208 «Шкив» под флагом командира ОВРа, а за ним в строе уступа влево БТЩ-212, БТЩ-213 и БТЩ-218, затем «Стерегущий», «Артём», «Володарский», концевыми шли «Максим Горький» и спасатель «Нептун».

Головной тральщик «Шкив» подходил уже к поворотному бую Лайне и держал сигнал «Покой до половины», что означало подготовиться к повороту вправо, как внезапно раздался взрыв, и БТЩ-208, переломившись пополам, скрылся в пучине.

Все корабли и тральщики по моему сигналу повернули вправо на обратный курс. Катера стали подбирать оказавшихся в воде моряков с потонувшего тральщика. Человек двадцать пять удалось спасти. Но столько же, в том числе капитан 2 ранга А. А. Милешкин и капитан-лейтенант И. С. Сидоров, погибли.

Мы вернулись к острову Вормси и стали на якоря. Я донёс о случившемся командующему флотом. Стало смеркаться. Все мы были тяжко морально травмированы. Идти в Таллин нельзя, обстановка неясная. Решил переждать сумерки на рейде Вормси.

Видимо, всё-таки немецкие подводные лодки не только плод воображения наблюдателей, а они действительно присутствовали в устье Финского залива и, вероятнее всего, сами были участниками этих подрывов, но благодаря энергичным действиям «Стерегущего», который с момента подрыва крейсера и до захода его в пролив Хари-Курк ходил вокруг него на полном ходу и периодически сбрасывал глубинные бомбы, не смогли потопить корабль.

Одна из подлодок могла после захода крейсера в пролив скрытно поставить мины на фарватере у буя Лайне, на которых и подорвался БТЩ-208, а впоследствии – ещё одна подводная лодка, шхуна и гидрографическое судно.

В проливе Хари-Курк были установлены корабельные и катерные дозоры. Короткая белая ночь была для нас длительной и тревожной. Но ведь и утро не предвещало нам ничего утешительного. Мины и подводные лодки – объективная реальность, они не исчезнут. И в любой момент могут появиться самолёты-бомбардировщики противника. Теперь не было сомнения, что враг знает о нашем местонахождении, а крейсер и эсминцы – весьма достойные объекты для ударов.

Ночью на рейд пришёл миноносец «Сметливый» из Рижского залива. Я расспросил его командира капитана 2 ранга В. М. Нарыкова об обстановке в Рижском заливе. Там, оказывается, Дрозд под постоянной страховкой авиации и торпедных катеров усиленно производит постановку минных заграждений в Ирбенском заливе.

Ночью в моё распоряжение пришли ещё три тральщика. На мой вопрос, как они прошли Лайненский буй, где подорвался БТЩ-208, командиры сообщили мне, что прошли между банками Лайне и западной оконечностью Вормси, оставив буй справа.

Утром я снова собрал командиров кораблей и соединений. Устроив своеобразный «военный совет в Филях», я заявил, что обстановка всем известна, задача идти в Таллин – тоже. Что будем делать? Я предоставил слово, как полагается, младшему по старшинству Николаю Васильевичу Фалину, моему товарищу по В MA, очень способному и умному моряку.

Он встал и изложил своё мнение: «На рейде оставаться нельзя. Крейсер станет добычей авиации противника, истребительное воздушное прикрытие у нас отсутствует, береговой зенитной артиллерии здесь тоже нет, и какой-либо помощи от Таллина ожидать нечего. Траление фарватера займёт много времени. Надо оставить банку Лайне слева и, учитывая осадку крейсера, пройти по семиметровым глубинам. На таких глубинах подводные лодки не могут скрытно поставить мины и в подводном положении не могут атаковать торпедами».

Все остальные командиры, опрошенные по очереди, согласились с доводами и предложением Фалина. Надо идти по семиметровым глубинам. Таково было и моё мнение. Я утвердил предложение Николая Васильевича.

Штурманы проложили курсы по семиметровым глубинам между банками Лайне и Нордвейн, островом Осмуссаар и мысом Пысапяя и далее вдоль побережья в Суропский проход.

Пока шёл наш военный совет, снова прилетели германские самолёты, и снова началась безрезультатная пальба кораблей. Самолёты улетели, мы снялись с якорей и тем же походным порядком, как накануне, начали движение по глубинам с бесконечными банками и камнями, где плавание в мирное время считалось бы безумием или преступлением. Как бы то ни было, в два часа ночи 24 июня крейсер прибыл на Таллинский рейд и стал на бакштов «Нептуна».

Сразу же по приходе на рейд через СНиС (Служба наблюдения и связи) я вызвал машину и отправился в штаб флота. В штабе никого, кроме помощника начальника штаба капитана 1 ранга Николая Алексеевича Питерского, не оказалось. Командующий флотом, штаб и политуправление находились на вновь оборудованном командном пункте (КП) на Суропской батарее. Вместе с Питерским мы поехали туда и прибыли на КП командующего часов в пять или шесть утра.

Командующий, вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц, находился у себя в кабинете. Я попросил адъютанта старшего лейтенанта Гельтмана доложить о моём прибытии, а сам сел на диван…

Проснулся я часа в четыре дня. Оказывается, пока адъютант ходил докладывать, я свалился на бок и заснул непробудным сном – ведь я не спал трое суток! Гельтман пытался меня разбудить, но сделать этого был не в силах. И когда он доложил о моем беспробудном состоянии адмиралу, тот приказал не будить меня, пока я не проснусь сам.

Когда я проснулся, меня сразу пригласили к Трибуцу. У него находился заместитель командующего Северо-Западным фронтом адмирал флота Иван Степанович Исаков. Оба они во всех подробностях выслушали мой доклад, уточняя вопросами отдельные детали. И оба признали правильными, отвечающими сложившейся обстановке принятые мною решения и действия.

– А теперь, – сказал командующий, – необходимо крейсер доставить в Ленинград. Это тоже возлагается на вас. Предварительные распоряжения о выделении вам тральщиков и сил охранения уже отданы. В ваше подчинение поступают «Володарский», «Артём» и «Стерегущий», шесть БТЩ, шесть торпедных катеров, четыре СКА типа «МО» и «Нептун». Как лучше, вы считаете, выполнить задание?

Я ответил, что крейсер может идти своим 14-узловым ходом, что выходить следует в сумерки, чтобы труднее было нас обнаружить, и что следует пройти не обычным фарватером, а по малым глубинам южного берега, где менее вероятна встреча с минами и подводными лодками. Командующий одобрил мои предложения и, пожелав успешного выполнения боевого задания, отпустил.

В два часа ночи 25 июня корабли снялись с якорей и стали ложиться на Екатеринтальский створ. В это время из одного дома с четвёртого этажа начали подавать световые сигналы мощным фонарём в сторону финского берега.

Полагая, что в Таллине есть немецкие профашистские элементы, я приказал обстрелять окно из крупнокалиберного пулемёта. После первой же очереди сигналы прекратились, и мы вышли в поход. Шли общеустановленным походным порядком за тральщиками. Катерам было приказано производить каждые пятнадцать минут бомбометание.

К нашему неудовольствию, эти катера принадлежали не военно-морскому флоту, а пограничникам, которые раньше с большими кораблями не плавали и обязанностей противолодочного охранения не знали. Но, получив приказание начать бомбометание, они старались как можно эффективнее его выполнить.

На полном ходу катера подскакивали почти вплотную к крейсеру и сбрасывали бомбы в полукабельтове от него. Гидравлические удары от взрыва бомб сотрясали корпус корабля. Анатолий Николаевич взмолился и попросил прекратить эти упражнения. Долго пришлось сигнальщикам передавать семафоры на катера, пока их командиры не поняли, что от них требуется. В дальнейшем они чётко выполняли свои обязанности.

В районе обширной бухты Хара-Лахт, восточнее Таллина, тральщики подсекли четыре мины, которые корабли обошли. Они оказались образца наших мин 1908 года. Очевидно, у финнов эти мины остались от ещё дореволюционного времени и поставлены были финскими катерами. Больше никаких происшествий не случилось. Около шести часов вечера мы пришли на большой Кронштадский рейд, где «Максим Горький» тотчас же приняли буксиры и повели его в док им. Велещинского, уже подготовленного к приёму крейсера.

Ко всему этому следует добавить, что героические рабочие Балтийского завода и Кронштадтского морского завода за сорок суток поставили крейсеру вновь изготовленную носовую часть, и «Максим Горький» снова вступил в строй действующих боевых кораблей Балтийского флота. Общеизвестно, что он принимал активнейшее участие в обороне Ленинграда и в прорыве блокады.

После постановки крейсера в док я на несколько часов поехал в Лебяжье – чудное дачное местечко, как раз напротив Кронштадта, где на даче проживала моя семья: жена, сын Георгий и только что родившаяся дочь Вера, которую я ещё не видел. Посмотрел дочь, поцеловал сына, выпил пару стаканов чая.

Пробыл я на даче около двух часов. Прощаясь с женой, я настоятельно просил её уехать из Кронштадта в Пензу, на родину. Я не предполагал, конечно, что через два месяца немцы будут под Ленинградом, но был уверен, что Кронштадт, как база флота, будет подвергаться бомбёжкам немецкой авиации. Ведь уже в 4 часа 22 июня к Кронштадту со стороны моря приближались неопознанные самолеты. А на второй день войны линкор «Марат» сбил два вражеских самолёта, первым на Балтике открыв боевой счёт.

Жена послушалась, что не часто бывало, и с первым же эшелоном дней через восемь эвакуировалась в Пензу, где и провела всю войну, учительствуя в селе Свинуха Мокшанского района и работая счетоводом в колхозе «Коминтерн».

Это были первые дни войны. Первые потери. Балтийский флот встретил войну в полной готовности, но ошибок мы не избежали. Немцы упредили нас с минными заграждениями, поставив их ещё до начала войны.

Какие же мысли в связи с этими событиями приходят теперь, через сорок лет после начала войны?

О кануне войны и её первых часах ныне написано много. В мемуарах наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, командующего Краснознамённым Балтийским флотом В. Ф. Трибуца, начальника штаба КБФ Ю. А. Пантелеева справедливо говорится о том, что флот встретил войну в более высокой готовности, чем армия, и в этом есть, конечно, заслуга нашего флотского руководства. Но при этом, мне кажется, надо иметь в виду и другое. Основная мощь гитлеровской военной машины в первые часы и дни войны была направлена не против наших флотов, а на пограничные военные округа.

Что же касается боеготовности отряда лёгких сил, то здесь надо отдать должное его командиру В. П. Дрозду, имевшему боевой опыт войны на море с немецкими фашистами в Испании. От командиров он требовал, чтобы корабли были по возможности рассредоточены, а в условиях угрозы войны находились в боевой готовности номер один, способные немедленно дать ход, маневрировать и открыть огонь. Он правильно видел главную угрозу для кораблей в первые часы войны от авиации и основательно нас подготовил к первым ударам.

О деятельности штаба КБФ хочется сказать, что в целом штаб флота успешно управлял действиями сил флота. За день до начала войны он выслал корабельные дозоры в Ирбенский пролив и устье Финского залива, предъявив повышенные требования к службе наблюдения и связи. С началом войны были активно проведены минные постановки, надёжно преградившие вместе с береговой обороной, авиацией и кораблями путь германскому флоту в Финский залив.

В то же время невозможно не сказать и о недостатках в работе оперативного отделения штаба флота в эти дни. В первую очередь, их следует отнести к оценке минной обстановки в устье Финского залива. Конечно, в том, что немцы опередили нас, выставив 21 июня минные заграждения при входе в Финский залив, нет ничего удивительного. Ведь фашисты точно знали дату и час начала войны, а мы нет. Но дело, в сущности, в том, что кое-что всё-таки знали…

Четверть века спустя после описываемых событий мне пришлось побывать в Гатчинском архиве Военно-морского флота. Там мне попалось секретное издание, теперь рассекреченное («Хроники боевых действий на Балтийском море», том 1), где я прочёл следующее: оказывается, в ночь на 22 июня, ещё до начала фактических военных действий, наш пост на острове Найссаар доложил о пяти надводных кораблях: трёх больших и двух малых, шедших без огней курсом вест.

Позднее эту же группу наша воздушная разведка обнаружила к норд-весту от маяка Тахкуна, после чего она отошла в район Чекарс-Эрнских шхер. В 9 часов 40 минут 22 июня дозорный корабль БТЩ-216 обнаружил минную банку в десяти милях на норд-вест от маяка Тахкуна.

Одну мину шведского образца тральщик расстрелял, другая взорвалась в трале. Его командир старший лейтенант Д. Г. Степанов уточнил координаты заграждения и послал радиограмму в штаб флота. Я же, как командир отряда прикрытия на крейсере «Максим Горький», идущий именно в этот район с боевым заданием, не получил из штаба никакой информации об этом, жизненно нам необходимой. И сутками позже её отсутствие привело к тяжёлым потерям.

Таким образом, о немецком минном заграждении в штабе Балтийского флота знали ещё до выхода отряда прикрытия в море, но из-за безответственности некоторых штабных командиров, при наличии исчерпывающих данных о реальной обстановке наши корабли бездарно послали на вражеское минное заграждение – на смерть.

Поэтому вряд ли адмирал Юрий Александрович Пантелеев прав в своих мемуарах, появившихся в 1965 году, о первых днях войны, говоря, что «у нас создалось впечатление, что Генеральный штаб плохо представлял себе обстановку на фронтах». Оказывается, представлял…

Теперь задумываюсь: можно ли было избежать потери двух кораблей, тяжёлого повреждения крейсера, гибели людей? Да, можно! Но не случилось… Истина же состоит в том, что в самые первые дни войны ошибки допускали многие, имели место и героические дела, были тяжёлые поражения, но в конце концов была великая победа. И сейчас уже нет никакой пользы в том, чтобы приукрашивать эти события, также как и сгущать краски.

После постановки крейсера в док, дня через два, когда «Стерегущий» пополнил все свои запасы, я был готов идти на нём в Таллин, где намеревался приступить к исполнению своих прямых обязанностей по должности начальника штаба ОЛСа. За несколько часов до назначенного выхода меня пригласил к себе командующий минной обороной Восточной части Финского залива, созданной по его инициативе, контр-адмирал Юрий Федорович Ралль.

Когда я к нему явился, он сказал:

– Иван Георгиевич, Вы собираетесь идти в Таллин? Не примете ли Вы попутно участие в минной постановке, которую я провожу в Нарвском заливе?

Я ответил, что охотно приму участие в постановке мин, если это не очень задержит «Стерегущий».

– Нет, нет, что Вы! Выход сегодня в 18.00.

– Хорошо, я согласен.

– Тогда дайте, пожалуйста, указание командиру «Стерегущего», чтобы он шёл на восточный рейд и принял с блокшива мины.

– Есть! Будет выполнено!

Я приказал по телефону Збрицкому принять мины, а сам разговорился с Юрием Фёдоровичем.

Дело в том, что он был начальником Военно-морского училища, когда я там учился на последнем курсе. Мы, курсанты, его очень любили. А ещё вчера он был начальником управления боевой подготовки Главного морского штаба, находившегося в Москве.

– Что же, Юрий Федорович, решили воевать на Балтике?

– Да, знаете ли, я всю Первую мировую войну провоевал на Балтийском флоте на тральщиках. Наплавал на минных полях 4000 миль, театр знаю отлично и в минном деле кое-что понимаю. Думаю, что здесь я принесу больше пользы, чем в Москве, сидя в канцелярии. Попросился у наркома послать меня на Балтику. Он согласился. Владимир Филиппович тоже согласился с моим предложением организовать минную оборону и поручил мне это дело.

– Что же, дело очень нужное, будем воевать, – подтвердил я и попросил разрешения отбыть на «Стерегущий». В 17.30 он уже стоял на Большом Кронштадском рейде, в полной готовности к выходу, загрузив на палубу девяносто мин.

Юрий Федорович на эсминце «Калинин» поднял сигнал «Буки», что означало приказ сняться с якоря, а затем сигнал «единица» – «следовать за мной». Головным шёл «Калинин» под флагом командующего минной обороной, а за ним два БТГЦ, тоже с минами, и концевым – «Стерегущий».

Соединение у Юрия Фёдоровича было не сплаванное, «Калинин» вышел в море первый раз после трёхлетнего капитального ремонта. Команда, слабо подготовленная, плохо обученная, особенно сигнальщики, совсем не годилась к плаванию в составе соединения, поэтому управление им происходило из рук вон плохо.

Ралль решил идти в Нарвский залив кратчайшим путём через мелководый, изобилующий камнями и банками, проход Хайлода. При подходе к нему оба тральщика потеряли тралы, зацепившись ими за камни. Я попросил разрешения идти головным и вести колонну.

Получив «добро», «Стерегущий» выкатился из строя кильватера влево, обогнал «Калинин» и оказался головным. Управление соединением стало более чётким. Мины поставили между Большим и Малым Тютерсами. Позднее минные заграждения в Нарвском заливе значительно усилили, и на них в 1943 году попало соединение немецких миноносцев, из которых три корабля подорвались и затонули.

Закончив минную постановку, «Стерегущий» получил разрешение на самостоятельное плавание, увеличил ход и прибрежным фарватером, которым прошёл «Максим Горький», направился в Таллин.

В Таллине находились крейсер «Киров», эскадренные миноносцы «Сметливый» и «Грозящий», на которых Дрозд только что пришёл из Рижского залива. Переход «Кирова» из Рижского залива заслуживает отдельного описания, так как он происходил в условиях чрезвычайно трудных, по мелководному Моонзундскому проливу. Для перехода «Кирова» пришлось специально углублять фарватер землечерпалками под непрерывными атаками самолётов противника.

30 июня наши войска оставили Ригу. Командующий флотом после подрыва «Горького» и «Гневного» решил провести «Киров» и все корабли и транспорты в Моонзундский пролив через пролив Вери-Курк (южный проход), но глубины фарватера были менее семи метров, так как в Первую мировую войну на фарватере, чтобы воспрепятствовать прорыву немецкого флота, затопили повреждённый линкор «Слава»[11] и груженный цементом транспорт «Циммерман».

В пролив Вери-Курк из Таллина направили караван землечерпалок и гидрографическую партию. Они под непрерывном воздействием авиации противника в течение трёх – пяти дней сумели прочистить обходной фарватер с глубинами порядка восьми с половиной метров. Ось фарватера была обвехована.

5–6 июня все корабли из Рижского залива были введены в Муховяйн. Командир крейсера «Киров» капитан 1 ранга Максим Георгиевич Сухоруков мастерски провёл его по оси фарватера.

С прибытием «Стерегущего» в Таллин я явился к Дрозду и доложил своему командиру о ходе боевых событий, в которых мне пришлось участвовать. Он, в свою очередь, поделился со мной своим опытом боевых действий в Рижском заливе в эти первые дни войны. Эсминцы под его командованием произвели несколько минных постановок в Ирбенском проливе при постоянных атаках немецкой авиации и торпедных катеров. 1 июля он на крейсере «Киров» с эсминцами перешёл из Рижского залива в Таллин. Я приступил к исполнению своих обязанностей начальника штаба ОЛСа.

Во время очередной минной постановки ночью 27 июня на Михайловской отмели эсминцы нашего отряда были атакованы истребителями и торпедными катерами. Одна из торпед попала в «Сторожевой» почти у ходового мостика. Корабль переломился пополам, и его оторванная по первое котельное отделение носовая часть вместе со всеми офицерами и экипажем в количестве восьмидесяти пяти человек в мгновение ока ушла под воду. Все погибли. Погиб и командир корабля капитан-лейтенант И. Ф. Ломакин, деятельный, храбрый, перспективный офицер, любимец команды.

Дрозд приказал тральщику «Фугас» и эсминцу «Энгельс» взять оставшуюся на плаву кормовую часть судна и отвести её в Куресари. Оттуда «Сторожевой» (или то, что от него осталось) сначала отбуксировали в Таллин, а затем в Кронштадт и в Ленинград. С конца октября 1942 и до мая 1943 года рабочие Балтийского завода и личный состав корабля во главе с уцелевшим минёром старшим лейтенантом Серенко восстанавливали эсминец, приделав ему новую носовую часть. И «Сторожевой» снова вступил в состав действующего флота.

Второй дивизион эсминцев под командованием Георгия Семёновича Абашвили действовал в Рижском заливе, базируясь в северной части Моонзундского пролива. 6 июля, отправляясь на минную постановку, Абашвили обнаружил под южным берегом Рижского залива на меридиане маяка Микельбека конвой противника, следующий в Ригу в охранении вспомогательного крейсера и двух миноносцев типа «Ягуар».[12]

Противник с дистанции 120 кабельтовых открыл огонь по нашим кораблям из 127-мм орудий. Наши миноносцы вступили в бой: головной «Сердитый», в свою очередь, ударил ответным огнём, за ним последовал «Сильный» под командованием капитана 3 ранга Ивана Васильевича Комарова.

Его управляющий огнём старший лейтенант Павел Трофимович Гребенчук вторым залпом накрыл немецкий крейсер, и на нём возник пожар. Однако и противник добился успеха: снаряд попал в «Сильный», на палубе которого лежали девяносто мин. Одна из мин от осколка загорелась и угрожала взрывом и гибелью корабля.

Старший лейтенант И. Я. Горовой, краснофлотцы И. П. Уложенко, В. В. Карпов и В. С. Александров сбросили семисоткилограммовую мину через поручни за борт, чем спасли корабль от неминуемого колоссального взрыва. Все они были награждены орденами «Красного Знамени», и это были первые награды на ОЛСе.

В результате боя возник пожар на вспомогательном крейсере. Противник, закрывшись дымовой завесой, вышел из боя и скрылся, покинув Рижский залив через Ирбенский пролив.

Эсминцы «Сердитый» и «Смелый» корабли ОЛС встречали на Таллинском рейде как победителей, с флагами расцвечивания. Это был первый и единственный бой крупных надводных кораблей на Балтийском море за всю войну.

На другой день мы с Валентином Петровичем на «Стерегущем» перешли на рейд Моонзунда для руководства действиями эсминцев в Рижском заливе.

Базирование кораблей на Моонзунде было совершенно не обеспечено в боевом отношении. Воздушного прикрытия истребителями и зенитной береговой артиллерией не было. Рассчитывать приходилось только на свою малоэффективную зенитную корабельную артиллерию. Рейд был открытый и мелководный, затрудняющий маневрирование кораблей при воздушных налётах.

Но выхода не было. Пришлось мириться с существующим положением и приспосабливаться. Основной задачей миноносцев была борьба с конвоями противника и постановка минных заграждений в Ирбенском проливе, причем борьба с конвоями, которые немцы усиленно проводили в занятую ими Ригу, была особенно сложной. Конвои доставляли немцам боеприпасы и войска.

12 июля штаб флота установил, что на подходах к Ирбенскому проливу с запада находится крупный вражеский конвой[13], уничтожение которого возложили на ОЛС, торпедные катера и береговую оборону Моонзундских островов.

Первый удар по нему, когда он вошёл в Ирбенский пролив, нанесла береговая батарея № 315 полуострова Сырве, затем противника атаковали торпедные катера №№ 17, 67, 73 и 93 старшего лейтенанта В. П. Гуманенко, а через несколько часов налет на врага совершили самолеты 8-й бомбардировочной авиабригады флота.

Совместными усилиями днём 12 июля были потоплены пять транспортов и сбит вражеский самолёт. Из сорока восьми немецких кораблей и судов, следовавших в Ригу, одиннадцать были потоплены[14].

Для уничтожения оставшейся части конвоя из Рохуюоля вышли эскадренные миноносцы «Грозный», «Грозящий», «Стойкий», «Сильный» и «Энгельс». Мы с Дроздом на «Стерегущем» в сопровождении «Сердитого» пришли в Рижский залив. Дрозд перенёс свой флаг на «Сердитый», и отряд, разделившийся на три группы, начал поиск противника. Однако эсминцы его не смогли найти.

В ночь на 17 июля сторожевые корабли «Снег» и «Туча» поставили минное заграждение у входного Рижского буя, преградив фарватер входа в Западную Двину. В ходе постановки «Туча» подорвалась кормой на мине, получив поврежденья. Залило кормовые помещения, вышли из строя винты и валы. «Снег» взял «Тучу» на буксир и отбуксировал ее в Муховяйн. А оба эсминца переключились на ночной поиск вражеских кораблей у южного берега Рижского залива.

Около трёх часов ночи командир отряда лёгких сил получил оповещение по флоту о том, что на рассвете к мысу Колка, примерно в девяноста милях западнее Риги, должен пройти следующий в Ригу большой неприятельский конвой. Контр-адмирал Дрозд решил перехватить его. Но поиск его ни к чему не привёл. Утром корабли повернули, чтобы возвратиться к месту своего базирования.

Как раз в это утро воздушная разведка флота обнаружила двадцать шесть немецких транспортов с охранением в районе маяка Ужава, идущих курсом норд. Для атаки конвоя с аэродрома острова Сааремаа поднялась наша авиация и вышли торпедные катера. Однако низкая облачность, волны и туман мешали поиску.

Командир ОЛСа В. П. Дрозд в эту ночь на эсминцах «Сердитый» и «Грозящий» производил минные постановки в Ирбенском проливе. Утром 18 июля «Стерегущий», на котором я находился, принимал с баржи мазут. В самый разгар приёмки прибегает шифровальщик штаба ОЛСа с шифровкой из штаба флота: «Двадцать шесть транспортов с охранением в районе мыса Колкасрагс следуют курсом на Ригу. Уничтожить. Командующий флотом».

– Товарищ начальник штаба, эта шифровка обработана персональными документами командира ОЛСа, и она на «Сердитом» расшифрована быть не может. Командир ОЛСа, уходя на «Сердитом», меня не захватил, ушёл без документов. Что делать?

– Перешифровать её общефлотскими документами и передать на «Сердитый».

Шифровальщик ушёл, а мне неспокойно: когда же эта шифровка попадёт к Дрозду? Не ранее, как часа через три-четыре. Конвой к этому времени далеко уйдёт, и кроме того, на его эсминцах запасы топлива должны быть на исходе.

Вызываю к себе Збрицкого и спрашиваю:

– Евгений Павлович! Сколько тонн топлива приняли?

– Вероятно, тонн сто пятьдесят. Сейчас уточню.

Через пару минут докладывает: «Принято двести тонн».

– Немедленно прекратить приёмку топлива, сниматься с якоря!

Евгений Павлович был командиром, которому не требовалось повторять приказания. Он держал корабль в высокой боевой готовности. Через полминуты колокола громкого боя играли аврал, а через пять минут «Стерегущий» выбрал якорь и уже дал ход. Было ровно пять часов утра.

По расчётам, конвой находился милях в 120, а значит, идти до него не менее четырёх с половиной-пяти часов, учитывая, что Моонзундский пролив мелководен и ход в нём не разовьёшь: скорость в нём можно держать не более 22 узлов. Мелководье скорого хода не прощает. Конвой же противника находился от Риги не более чем в 50 милях, так что, если мы его и можем настигнуть, то только у самой Риги. Медлить нельзя.

В проливе Моон «Стерегущего» обстреляла береговая батарея немцев на Бирсу. Подавив её огнём главного калибра и закрывшись дымовой завесой, мы вырвались на оперативный простор в Рижский залив.

Часов в семь утра на параллели острова Кихну на зюйд-весте показались эсминцы «Сердитый» и «Грозящий», идущие встречным курсом. Расстояние между нами быстро сокращалось, «Стерегущий» шел 32-узловой скоростью. Я доложил командиру ОЛСа обстановку, приказание командующего флотом и своё намерение идти на перехват конвоя к Рижскому бую. Дрозд приказал мне идти самостоятельно и сказал, что ввиду недостатка топлива и засолённости холодильников «Стойкого» он пойдёт за нами только экономичной 20-узловой скоростью, для полного хода у них не хватало топлива.

«Стерегущий» перехватил конвой около четырёх часов дня, когда он уже начал втягиваться в Даугаву (Западную Двину). У Рижского буя обнаружили восемь-десять транспортов. Збрицкий приказал артиллеристу старшему лейтенанту А. В. Шаталову открыть огонь, который начал стрельбу с дистанции 120 кабельтовых.

Первыми же залпами из четырёх 130-мм орудий удалось накрыть головной транспорт. Комендоры работали, как на состязательных стрельбах, не менее пятнадцати залпов в минуту. После второго или третьего залпа транспорт взлетает на воздух и начинает тонуть. Затем взрываются и тонут второй, третий и четвёртый транспорты[15]. Видимо, они были гружены боеприпасами. Вдруг сигнальщики докладывают: «Четыре торпедных катера противника идут на нас»!

– Не прекращать огня по транспортам, – приказывает Збрицкий. А мне говорит: «Отразить катера успеем, а транспорты уйдут». Тонет пятый транспорт, на двух возникает пожар, и они выбрасываются на берег. Всё это мы наблюдаем в бинокли и стереотрубы совершенно отчётливо, ведь дистанция до транспортов сократилась до 70 кабельтовых.

А что же катера?

– До катеров – 40 кабельтовых! – докладывают дальномерщики.

– Право руля, – командует Збрицкий и разворачивает корабль к катерам на левый курсовой угол 60 градусов, чтобы дистанция не так быстро сокращалась. К тому же это позволяло лишить их выгодной позиции для торпедной атаки.

– Отразить атаку торпедных катеров, Шаталов!

Первыми же двумя залпами два катера были потоплены, два других отвернули вправо и поставили дымовую завесу. Когда мы изменили пеленг, чтобы видеть корабли противника, их уже не было. Они вошли в Двину. Круглым счетом, эсминец «Стерегущий» мастерски уничтожил шесть транспортов со всем содержимым и два торпедных катера.

Так окончились быстротекущие события того памятного дня 18 июля. Враг понёс большой урон. Из 26 транспортов фашистского конвоя наша морская авиация и эсминец «Стерегущий» потопили двенадцать и, кроме того, уничтожили два торпедных катера. Тринадцатый транспорт подорвался на нашем минном заграждении. Словом, половина фашистского конвоя не дошла до Риги.

В штабе флота почему-то отнеслись к этому боевому эпизоду скептически и прохладно. Во всяком случае, это боевое событие в оперативную сводку не попало. Может быть, затерялось и моё боевое донесение. В штабе всякое случалось…

Когда мы возвращались обратно, в небе появились четыре наших бомбардировщика, вероятно летевших с боевого задания. Самолёты летели курсом на нас с зюйд-веста. В бинокль были ясно видны опознавательные знаки наших самолётов. Вдруг мы видим: от самолётов отделяются бомбы.

– Право на борт! – командует Збрицкий. Корабль резко кренится на левый борт и быстро катится влево. Бомбы падают вдоль левого борта. Комендоры без приказания открывают огонь по самолётам, и они удаляются в сторону Моонзунда.

Наконец мы сблизились с эсминцами «Сердитый» и «Грозящий», сбавили ход и, получив разрешение, вступили в кильватер «Сердитому», на котором командир ОЛСа держал свой флаг. Подавив батарею на острове Виртсу, мимо которого нам приходилось проходить в 20 кабельтовых, мы пришли на Моонзундский рейд. Я со всеми офицерами штаба перешёл на «Сердитый» к своему командиру.

А мою первую минную постановку в Рижском заливе мне пришлось провести 19 июля на сторожевом корабле «Буря» с участием базового тральщика «Фугас» и бывшим эстонским минным заградителем «Ристна» – колёсным пароходом постройки прошлого века. Скорость хода он развивал не более 8–10 узлов, вооружения никакого не имел, кроме двух пулеметов-максимов армейского образца – страшно себе вообразить! Тем не менее, мы выставили в районе банки Микельбека в Ирбенском проливе 120 мин.

Приняли мы эти мины на рейде Триги, снялись с якорей, пошли в Моонзунд, затем проливом Виртсу-Вейн в Рижский залив. На параллели острова Кихну вдруг на зюйде над горизонтом в воздухе повисли два светящихся шара. Что это? Явление в море совершенно непонятное, никогда нами не виданное. Мы тогда ещё представления не имели о «сабах» – светящихся авиабомбах, спускающихся на парашютах, и недоумевали: что же это такое?

Ночи в это время стали темнее, и эта была особенно тихая. Море гладкое, по июльски ласковое, фосфоресцировало в кильватерной струе. Такого свечения, такой люминесценции моря на Балтике мне больше никогда не привелось увидеть, как и такого обманчивого спокойствия и кажущейся благодати мироздания.

Вскоре к зюйду от нас послышался гул самолёта. Вот оно что! Разведчик летает и освещает море какими-то неизвестными нам средствами. Если мы пойдём этим курсом дальше, то неизбежно будем обнаружены, так как кильватерная струя, мерцающая в темноте слабым голубовато-зеленоватым светом, долго светилась и не затухала.

Скрытность минных постановок – основной залог успеха. Самолёт может обнаружить и нас, и место постановки мин. За этим неминуемо последует нападение на нас, на корабли, по существу, беззащитные, так как никакого прикрытия боевыми судами у нас не было.

Гул самолёта то приближался, то удалялся. В эту ночь я решил постановку не производить, предпочтя отойти на рейд Куресари к лесистому острову Абрука, и там отстояться днём. Так и сделал: отвернул вправо от курса, которым шёл, на 90 градусов и ушёл под Абруку.

Следующую постановку я производил на тех же кораблях на вторые сутки. Она прошла нормально, без помех, в намеченном районе, чуть восточнее меридиана Микельбека. Самолёт больше не гудел, и море предательски не светилось.

В постановке мин участвовали тральщик «Фугас», сторожевой корабль «Буря», минзаг «Суроп» и эскадренный миноносец «Смелый» с командиром капитаном 3 ранга Владимиром Сергеевичем Быковым, а также отряд торпедных катеров. «Смелый», только что принятый от завода, был ещё кораблем не отработанным и без всякого боевого опыта.

При этой постановке я с некоторым удивлением установил, что ход минзагов прошлого столетия оказался узла на два больше при возвращении. Видимо, кочегары работали не за совесть, а за страх. За кормой минзагов стлался густой чёрный шлейф дыма.

Ночью 21 июля минную постановку я проводил с одиночного эсминца «Грозящий», на котором почему-то (не помню причины), кроме опытного командира Черемхина, находился командир дивизиона миноносцев капитан 2 ранга Солоухин. Постановка прошла успешно в назначенном месте и в назначенное время. На этот раз мы установили в Ирбенском проливе 90 мин.

Завершив дело, мы легли на обратный курс, ведущий в пролив Виртсу-Вейн. К боевой обстановке мы уже привыкли, освоились с ней, и все трое, стоя на правом борту мостика, мирно беседовали о посторонних вещах, рассказывали друг другу анекдоты, смеялись.

И тут у левого борта раздался взрыв. Это был мой второй подрыв на мине. Она взорвалась в параване. Выясняем состояние корабля. Трюмы носовых помещений и носовой артиллерийский погреб затоплены, машины – в порядке, дифферент на нос около двух метров.

Помощи ждать неоткуда, да в ней и нужды особенной не было. Мы развернулись и пошли задним ходом кормой вперёд. Часов в семь утра, когда мы находились на меридиане Рухну, на зюйде появились четыре немецких бомбардировщика. Самолёты летели на корабль. Мы открыли огонь из зенитных орудий и кормовой 130-мм установки главного калибра.

Неожиданно самолеты отвернули вправо, сбросили бомбы куда попало и скрылись на зюйд. То ли фашистам не понравились разрывы 130-мм шрапнелей, то ли странное положение корабля, идущего задом наперёд, но нервы у них не выдержали, и они разрядились в пустое пространство. Не возвращаться же на свой аэродром, не выполнив задания, а садиться с бомбовой нагрузкой – ох, как неприятно!

Так мы задним ходом и пришли на рейд Моонзунд. Противник к этому времени прорвался на полуостров Виртсу и установил на берегу две 100-или 88-мм полевые батареи. Теперь нам пришлось форсировать пролив Виртсу-Вейн с боем, прикрываясь дымовыми завесами.

В ночь на 27 июля постановка мин теми же кораблями подходила к концу, когда вдруг за кормой «Суропа» взорвалась мина. Виной этому стала то ли плохая подготовка её к постановке, то ли неисправность самой мины. Лацпорт минзага оказался повреждённым. А может быть, на поставленных «Суропом» минах подорвался немецкий торпедный катер, потому что через минуту раздался второй взрыв у борта эсминца «Смелый».

Мы закончили постановку и подошли к «Смелому». Он оказался с оторванной по боевую рубку носовой частью. Его машины работали задним ходом, но корабль с места не двигался. БТЩ «Фугас» и сторожевой корабль «Буря» по моему приказанию подали на корму аварийного корабля буксирные тросы, чтобы сдвинуть «Смелого» с места, но это им не удавалось, несмотря на работу машин эсминца. Попытка развернуть его на месте тоже не увенчалась успехом. Увы! – два часа усилий ни к чему не привели.

Как нам представляется – и это совершенно не исключено – немецкие торпедные катера с приглушёнными моторами подкрались в ночи к «Смелому» и торпедировали его. Носовая часть полностью не оторвалась, но затонула, а так как глубина на месте подрыва была около тридцати метров, форштевень и киль-балка упали на грунт, и корабль оказался как бы на мёртвом якоре.

Рассветало. Над группой кораблей появились самолёты-разведчики противника. Теперь резонно было ожидать появления бомбардировщиков. Оставаться кораблям дольше у вражеского берега было нельзя. Пришлось снять команду, а миноносец потопить двумя торпедами своих катеров, чтобы он не достался немцам.

Когда я отдал такое приказание торпедным катерам, командир отряда подошёл к борту тральщика и настойчиво потребовал личного приказания. И только получив его, исполнил. Для меня это был тяжёлый удар: я топил уже второй свой эсминец.

Долго потом ходило за мной прозвище «Иван Топитель», данное мне в кают-компании, не без черного юмора, командиром миноносца «Грозящий» капитан-лейтенантом Константином Кузьмичом Черемхиным.

«Реабилитировал» меня факт потопления 6 октября 1943 года на Чёрном море, у Крымского побережья, авиацией противника лидера «Харьков» и двух эсминцев «Способный» и «Беспощадный» под командованием командира 1-го дивизиона эскадренных миноносцев капитана 2 ранга Г. П. Негоды (брейд-вымпел на «Беспощадном»), когда они оказывали помощь друг другу при попадании бомбы в лидер.

Единственно правильным решением в подобной ситуации могло быть только снятие экипажа поврежденного лидера, ликвидация его и срочный отход под свой берег. Английское Адмиралтейство после потопления Веддигеном трех английских крейсеров в 1914 году имело мужество и мудрость запретить подходить в целях оказания помощи к судам, подорванным торпедой или миной заграждения – только так при подобных обстоятельствах можно избежать больших потерь и трагедий.

Что же касается морской традиции, чести, благородства и доблести, то при новых условиях ведения войны на море эти понятия, к сожалению, требуют немалой корректировки.

Я уже упоминал ранее, что наше базирование на Моонзунде никак не обеспечивалось защитой от нападения авиации противника. Наша истребительная авиация редко, от случая к случаю, появлялась над нами: она была занята в Таллине. Немецкие же самолёты, разведчики и бомбардировщики, навещали нас регулярно, три-четыре раза в день, группами по четыре-восемь самолётов.

Единственным спасением от них являлась немедленная съёмка с якоря и уклонение от бомб маневрированием. До сих пор всё обходилось благополучно. Корабли, как только обнаруживали самолёты, без промедления снимались с якорей и маневрировали полным ходом.

Я почти всё время плавал на «Стерегущем» и привык к той организации противодействия самолётам, которую Збрицкий установил на своём корабле. Командир всё время находился на мостике, зенитчики – на своих постах, машины всегда прогреты, боцманская команда – на полубаке у якорного устройства, якорь всегда на панере, чуть касаясь пяткой грунта.

Как только показывались самолёты, боцман без приказания выбирал якорь, а командир давал ход и начинал маневрировать, уклоняясь от воздушных атак. Мне такая организация нравилась. Как-то в жаркий полдень я решил хотя бы на минуту прыгнуть за борт и освежиться. Только я прыгнул, как появились самолёты противника.

Збрицкой мгновенно снялся и дал полный ход, и я остался в самостоятельном плавании. Больно били по ушам разрывы бомб. Более получаса длился налёт, а я «наслаждался» прохладой и гидравлическими ударами по ушам.

Откровенно говоря, я не очень огорчился происшедшим. Стыдно было только перед экипажем за своё легкомыслие и, я бы сказал, за недистиллированное поведение в боевых условиях. «Стерегущий» возвратился к месту стоянки, и Збрицкий с лукавой улыбкой прокричал в мегафон: «Как, товарищ начальник штаба, не очень замёрзли?»

Так вот, когда мы оказались на «Сердитом» и мне пришлось присутствовать при организации съёмки с якоря при очередном налёте, она мне совсем не понравилась. Слишком всё делалось по-уставному, а не по-боевому, с соблюдением всех формальностей и докладов, без всякой инициативы исполнителей.

Я предложил Валентину Петровичу перенести его командный пункт на «Стерегущий». Командир ОЛСа принял моё предложение, и мы тотчас же переместились. И что же? Буквально через час – новый налёт.

«Стерегущий» на полном ходу маневрирует и уклоняется от сбрасываемых бомб, а «Сердитый» на минуту задержался со съёмкой с якоря, и бомба попала в носовое котельное отделение. Её взрыв вызвал пожар не только в этом отделении, но и на мостике. Горел мазут. Огонь распространился на смежный с котельным отделением артиллерийский погреб.

Дрозд на «Стерегущем» подошёл и ошвартовался к левому борту горящего корабля. Включили все противопожарные средства, пытаясь помочь загасить пламя.

Командир «Сердитого» с частью команды оказался на полубаке у гюйсштока и руководить действиями по спасению корабля не мог. В это время команда, находившаяся в средней и кормовой части корабля, под руководством флагманского артиллериста флота капитана 1 ранга Николая Эдуардовича Фельдмана героически боролась с пожаром.

Дрозд и я на мостике «Стерегущего» в бессилии наблюдали через развороченный борт «Сердитого», как пожар бушевал в артпогребе. Возникла угроза взрыва снарядов, всего погреба и гибели обоих кораблей. Дрозд приказал снять личный состав с горящего корабля и отошёл на «Стерегущем» от его борта, после чего мы все стали созерцателями печального зрелища, бессильными что-либо предпринять для спасения эсминца.

Поскольку мне следовало идти на очередную минную постановку на кораблях, принимавших мины в Триги, то я перешёл на торпедный катер и полным ходом направился на Кассарский плёс. Когда мы отошли кабельтовых на шестьдесят, то увидели, как «Сердитый» накренился на правый борт и лёг на грунт.

Его раненый командир капитан-лейтенант Алексей Гаврилович Письменный был снят катером с полубака вместе с находившейся на нём командой. Как и полагается по морским обычаям, сошёл он со своего гибнущего корабля последним. Послышались мощные взрывы – это рвались глубинные бомбы, которые скатились с кормы «Сердитого», когда он тонул, накренившись на борт.

В такой тяжёлой обстановке эсминцы продолжали вести боевые действия до 27 августа 1941 года. И это было только начало. До мая 1945 года нам предстояло ещё дожить…