Весной 1940 года меня назначили начальником штаба отряда лёгких сил (ОЛС), который базировался в курляндской Либаве. ОЛС состоял из двух крейсеров, «Киров» и «Максим Горький», двух лидеров эскадренных миноносцев, «Ленинград» и «Минск», и двух дивизионов эскадренных миноносцев («Гордый», «Гневный», «Грозящий», «Сметливый» и «Стерегущий»).

Эти корабли были новейшей постройки 1936–1939 годов и значительно отличались от старых миноносцев типа «Новик» по своим гораздо большим боевым возможностям, и по вооружению, и по мореходным качествам, в том числе скоростью хода.

Командовал ОЛСом контр-адмирал Фёдор Иванович Челпанов, отличный моряк, очень умный и способный человек, но самодур. Служить с ним было трудно, его требования часто выходили за грань разумного. А ОЛС был соединением новым, состоял из кораблей, только что вступивших в строй и с морской точки зрения совершенно сырых, неотработанных. Надо отдать справедливость Челпанову: он в очень короткий срок сумел их подготовить, «сплавать» соединение и сделать его по-настоящему боевым.

В кампанию 1940 года мы много занимались артиллерийскими стрельбами, торпедными атаками и минными постановками. Большое внимание уделялось совместному плаванию в составе всего соединения и днём и ночью. В середине лета, когда в прибалтийских республиках сменился режим и установилась советская власть, мы блокировали побережье с целью исключения иностранного вмешательства. Расскажу один эпизод.

Корабли латвийского флота стояли в ковше завода «Тосмарэ» со своими командами. Фёдор Иванович отдал мне приказание исключить возможный их прорыв через канал в море, установить буксир «Олсовец» на выходе в канала с задачей таранить выходящие из акватории завода корабли. Я проинструктировал старшину «Олсовца» Менькова.

Буксир стоит день, затем получает приказание покинуть канал с отменой задачи таранить. Проходит ещё день, Меньков к крейсеру не возвращается. Я на катере прошёл в канал и обнаружил, что он стоит на своём посту с прогретой машиной. Спросил Менькова, почему он здесь стоит. «Товарищ капитан 2 ранга, я всё равно протараню подводную лодку».

Пришлось категорически потребовать, чтобы Меньков приступил к своим обязанностям старшины посыльного буксира, что он сделал с большой неохотой, покидая боевой пост и бормоча: «Всё равно протараню…».

Я уже отметил, что Фёдор Иванович являлся очень способным человеком. Он одновременно окончил два факультета академии: артиллерийский и командный и ясно представлял себе характер будущей войны на море, что, видимо, мало соответствовало его личным планам и желаниям.

Челпанов поставил себе целью уйти с кораблей на берег, на преподавательское поприще. Летом он обострил свои отношения с Военным советом флота, вплоть до прямого невыполнения приказаний. Его отстранили от должности и предполагали отдать под суд. Дело до суда не дошло, и его назначили преподавателем академии.

Мне было приказано временно вступить в исполнение должности командира ОЛСа, что я и сделал. Но в августе я заболел желтухой и лежал в постели на квартире. В это время разразился десятибалльный шторм от зюйд-веста. Беспокоясь о состоянии кораблей, стоявших в просторном аванпорту Либавы, открытом для ветров и волн с моря, на первом буксире, невзирая на болезнь, я пошёл на крейсер «Киров».

Это был легкий артиллерийский крейсер с девятью 180-мм орудиями в трех башнях, спущенный на воду в 1936 году, то есть совсем новый. Прототипом ему послужили итальянские легкие скоростные крейсера, соответствующие современным техническим и военным требованиям.

Так, в Центральном конструкторском бюро возник проект 26, который дал превосходный результат: прототип подвергся серьезной корректировки на прочность и непотопляемость, а вооружение значительно усилено, так что «Киров» вполне можно уже отнести к типу тяжелых крейсеров.

Командовал им мой хороший, ещё по училищу, друг капитан 3 ранга Алексей Васильевич Волков, довольно опытный моряк и отличный организатор. Поднявшись на корабль, я обнаружил, что крейсер сдрейфовал со своего места примерно на полтора кабельтова. Я предложил Алексею Ивановичу переменить место стоянки.

– Я так и думаю, уже подняли пары и прогрели правую машину, – ответил Волков.

– При таком ветре сниматься с якоря под одной машиной нельзя (корабль стоял на двух якорях), приготовьте к съёмке обе машины, – приказал я и пошёл в каюту переодеваться. Только я успел одеться, как услышал, что на палубе заработали шпили и якорь-цепи загрохотали о палубу. Я поспешил подняться на ходовой мостик.

– Вторую машину прогрели? – спросил я командира.

– Нет, не надо, Иван Георгиевич, – ответил командир.

– Экстренно приготовьте вторую машину, – приказал я уже раздражённо, – и прекратите выбирать якоря!

На клюзах к этому времени осталось метров по пятидесяти якорь-цепи, и корабль развернуло ветром влево градусов под сорок от направления ветра. Ветер же дул в борт корабля, и его стало сносить к берегу. Правая машина в этой обстановке оказалась совершенно бесполезной, а от кормы до берега оставалось всего метров двести.

Чтобы остановить дрейф, командир приказал стравить обе якорь-цепи, а когда их стравили и наложили стопора, они натянулись до предела. В это время налетел шквал ураганной силы, и обе якорь-цепи лопнули одновременно.

Командир дал средний ход правой машиной, положил руль право на борт, надеясь, что корабль на среднем ходу послушается руля и повернёт вправо. До песчаного берега оставалось уже не более ста метров. В левое машинное отделение непрерывно шли приказания ускорить ввод в действие левой машины.

Наконец, когда до берега осталось метров двадцать, телеграф левой машины показал её готовность. Алексей Васильевич сразу же поставил ручку телеграфа на полный ход назад – решение совершенно правильное, но исполнение запоздалое.

Командир вышел на левое крыло мостика посмотреть, как будет вести себя корабль. С кормы поступило донесение: «С левого борта до камней пять метров»!

Раздумывать было некогда, командир – на крыле мостика, я стоял рядом с телеграфом, поэтому немедленно после доклада поставил ручки телеграфа на «стоп» и приказал вахтенному командиру записать в вахтенный журнал, что я вступил в командование кораблём, как этого требует корабельный устав, когда вышестоящий командир непосредственно вмешивается в управление кораблём. Через минуту крейсер коснулся левым бортом грунта и прочно сел на мель.

Двое суток дул неослабевающий ветер, в правый борт били волны, не позволявшие производить эффективные работы по его съёмке с мели, и только на третьи сутки, когда ветер ослабел до шести баллов, мы приступили к делу.

Для этого пришлось завести буксиры с носа на минный заградитель «Ока»[8], эсминец «Володарский» и сторожевой корабль «Вирсайтис». Три тральщика и два буксира пришвартовали к правому борту, чтобы они работой своих винтов размыли грунт и сделали в нём углубление. Когда тральщики и буксиры отработали часов пять, а ветер ещё немного ослаб, «Ока» под командованием капитана 2 ранга Николая Иосифовича Мещерского, «Володарский» и «Вирсайтис» дружными усилиями стянули крейсер с мели.

Пляж, на который выбросило «Киров», оказался песчаным и без камней, поэтому он не получил никаких повреждений.

При расследовании этого происшествия пришлось умолчать о фактическом невыполнении моего приказания командиром крейсера. Не упомянул я об этом и в докладе командующему флотом.

Почему я умолчал об этом факте? Да потому, что это грозило бы Волкову судом. Этого я не мог допустить по следующим соображениям: во-первых, а это самое главное, Волков был хорошим моряком и отличным организатором корабельной службы, очень ценимый подчинёнными; во-вторых, я полагал, что этот случай будет ему уроком на всю его дальнейшую службу.

И я не ошибся, поступил правильно. Впоследствии Алексей Васильевич стал командующим эскадрой Тихоокеанского флота, преподавал в академии Генерального штаба, ему было присвоено звание вице-адмирала.

На зимнюю стоянку ОЛС перебазировался в Таллин – главную базу флота. Я плавал на крейсере «Максим Горький», которым командовал капитан 1 ранга Анатолий Николаевич Петров. Корабль являлся улучшенным вариантом «Кирова» в так называемом «проекте 26-бис»: была усилена и броня, и малокалиберная зенитная артиллерия, и система управления стрельбой.

Спущенный на воду в апреле 1938 года, он прошел испытания в следующем году[9] и только что был принят от завода. Организация службы на нём, несмотря на большие старания командира, ещё не ладилась.

Новый, 1941 год мы с ним встречали на Таллинском рейде. Погода была свежая, и я, памятуя урок «Кирова», съезжать на берег не стремился. В салоне командира накрыли богатый стол, и мы весело встретили 1 января 1941 года – увы, тяжелейшего и для флота, и для страны.

В феврале командиром отряда лёгких сил назначили бывшего командующего Северным флотом контр-адмирала Валентина Петровича Дрозда. Это был ещё совсем молодой, энергичный человек, но уже имевший большой боевой опыт ведения войны на море. Он его получил, будучи волотнёром в испанском республиканском флоте в 1935–1937 годах.

Кампанию 1941 года мы начали в изменённом составе ОЛСа. Передали в эскадру оба лидера («Ленинград» и «Минск»). Все эсминцы: «Стерегущий» (командир – капитан-лейтенант Евгений Павлович Збрицкий), «Сметливый» (командир – капитан 2 ранга Василий Максимович Нарыков), «Гордый» (командир – капитан 3 ранга Евгений Борисович Ефет), «Гневный» (командир – капитан 3 ранга Максим Тимофеевич Устинов) и «Грозящий» (командир – капитан 3 ранга Константин Кузьмич Черемхин) – составляли первый дивизион, которым командовал капитан 3 ранга Сергей Дмитриевич Солоухин. Он так же, как и Дрозд, имел боевой опыт в Испании.

Вступил в строй новый дивизион вновь построенных эсминцев: «Стойкий» (командир – Дмитрий Яковлевич Самус; затем капитан-лейтенант Борис Петрович Левченко), «Сильный» (командир – капитан 3 ранга Иван Васильевич Комаров), «Сторожевой» (командир – капитан-лейтенант Иван Фёдорович Ломакин), «Сердитый» (командир – капитан-лейтенант Алексей Гаврилович Письменный).

Командовал этим дивизионом капитан 2 ранга Георгий Семёнович Абашвили. В апреле и мае 1941 года ОЛС в полном составе базировался в Либаве.

Корабли усиленно проводили боевую подготовку, отрабатывали как боевую организацию, так и одиночные корабельные артиллерийские и торпедные стрельбы. Это было тем более необходимо, что более тридцати процентов личного состава покинули корабли по демобилизации 1940 года. Их заменила молодёжь, пополнившая экипажи строящихся кораблей.

Международная обстановка становилась к этому времени всё более тревожной и крайне напряжённой. Немецкие самолёты-разведчики постоянно нарушали экстерриториальность кораблей в море, летая и фотографируя их на небольшой высоте. Согласно корабельному и боевому уставу, мы должны были отражать огнём нарушение экстерриториальности кораблей, однако мы делать этого не могли, так как особыми директивами применять оружие против германских самолётов запрещалось, чтобы не спровоцировать войну с немцами.