Начальник гастроэнтерологического отделения Главного военно-морского госпиталя Черноморского флота вот уже как минут десять мял ливер распростертому на кушетке тихо постанывающему капитану III ранга.

– Ну что ж вы, голубчик? Нельзя так распускаться, вам еще служить и служить, а тут, понимаешь, цирроз.

Пациент приподнялся на локтях и с тревогой посмотрел на доктора.

– Какой цирроз?

– Что значит какой? Цирроз – он и в Африке цирроз.

Капитан III ранга сел на кушетке, застегнул брюки, оправил рубашку и заискивающим тоном, как бы выпрашивая диагноз попроще, предположил:

– Доктор, может, ошибочка?

– Обижаете, братец, обижаете. Какая уж тут ошибка, печень торчит как Великая китайская стена, опять же боли в правом подреберье, кожа желтушная, во рту горечь. И с потенцией наверняка проблемки, а?

Капитан III ранга Емелин смущенно потупился.

– А анализы? Вы сами гляньте, с такой биохимией долго не протянешь. УЗИ вам сделали, так у вас там не печень – фуагра какая-то. Нет, голубчик, цирроз, и точка!

Диагноз прозвучал как приговор. В такой ситуации хочется с кем-нибудь поговорить, поделиться свалившейся напастью, Емелин исключением не был.

– Да откуда он у меня может взяться?!

Представитель самой гуманной профессии ответил жестко и коротко:

– Пить надо меньше.

Емелин обиженно пробурчал:

– Ну конечно, пьют все, а цирроз у меня одного.

Доктор попытался отогнать плотно засевшую в голове мысль: «Как же вы все мне надоели!» – и терпеливо, спокойно и доходчиво, как нашкодившему ребенку, разъяснил Емелину ситуацию.

– Послушайте, голубчик, гепатита у вас нет и не было, токсические воздействия тоже отпадают, паразитов мы у вас не обнаружили, вот и остается злоупотребление алкоголем.

В глазах капитана III ранга ясно читался вопрос: «А это лечится?», и доктор дал на него исчерпывающий ответ:

– Господи, с триппером справляемся, и это как-нибудь подлечим.

Емелин накинул тужурку и в глубокой задумчивости, тоном, требующим сострадания и понимания, выдал свою версию:

– Нет, доктор, это у меня от печени трески.

Полковник медицинской службы, лучший диагност госпиталя был поставлен в тупик. Он растерялся.

– Что-то я ПСС не прослеживаю.

– Какой такой ПСС?

– Причинно-следственной связи не улавливаю. Понятно?

* * *

Гидрографическое судно после успешного ремонта в Польской Народной Республике и не менее успешной сдачи задач в славном городе Балтийске с благословения замкомандующего Балтийским флотом двинулось на Черное море в родной Севастополь.

Командир судна капитан-лейтенант Емелин поднялся на мостик.

– А хорошо мы с погодой подгадали!

Рулевой и штурман согласно закивали головами. Никто, конечно, ничего не подгадывал, просто повезло. Вот уже двое суток судно шло в тылу мощного циклона. Тот двигался впереди, порождая штормовые ветра и вздымая море, даже мужественные датские и норвежские рыбаки разбежались от греха по своим портам.

Судно перевалило мыс Скаген и взяло курс на Ла-Манш. Ушедший на запад циклон напоминал о себе лишь пологой, убаюкивающей зыбью. В море было пустынно, на пятидесятимильной шкале радиолокационной станции ни одной отметки, появилось ощущение, что ты попал на место недавно закончившегося грандиозного сражения. Кругом павшие, трофейная команда и больше никого. Как всегда и бывает после сильного шторма, море полно всякого сора. Мимо проплывали фрагменты такелажа, разнокалиберные кранцы, всевозможная тара, да и просто заурядный хлам.

Рулевой впился руками в рукоятки штурвала и вытянулся, как спаниель на тяге.

– Товарищ командир, слева десять веха!

Емелин оживился, взял бинокль и вышел на левое крыло. Недолго пошарил биноклем по поверхности и увидел веху, сиротливо торчащую посреди моря, сорванную штормом рыбацкую веху. Мимо такой радости не пройти, там и рыбка, там и снасти, которые пригодятся в Красном море, а купить их негде. Как известно, в стране победившего социализма не было не только секса.

– Боцман, приготовиться поднять перемет с левого борта!

На палубе появился боцман с двумя матросами, которые с лязгазньем открыли дверцы портика. Командир сбросил ход и аккуратно выводил судно к вехе, оставалось метров двести. Боцман, поглядывая на веху, спокойно набирал конец кошки. Когда осталось метров пятнадцать, боцман превратился в сжатую до предела пружину. Выждав только ему одному известный момент, он отвел руку с кошкой за спину. Пружина разжалась, и кошка, словно выпущенная из пращи, сопровождаемая звуками, отдаленно напоминающими «… твою мать!», с первого раза зацепила веху. Ее подтянули к борту, аккуратно затащили через портик на палубу и начали выбирать перемет. Свободные от вахты пришли поглазеть и поучаствовать. Перемет оказался оборванным, на борт подняли конец метров триста, но зато почти без пустых крючков. Команда работала слаженно, одни снимали рыбу с крючков, другие таскали ее в провизионку, третьи разбирали снасти. Превосходные кованые норвежские крючки с поводками отдельно, шнур с вертлюжками, бережно уложенный в бухту, отдельно. До конца дня подняли еще три перемета, такой удачи не помнил даже старший механик, плавающий на судне с момента приемки.

Ужин был королевский, хоть и не четверг, а рыбный. На закуску подали пикшу под маринадом, на первое – душистую, наваристую уху из трески, а на второе – жареного морского окуня с пюре. Для полного счастья не хватало только ста грамм. Что может быть вкуснее свежей рыбы? Команда с удовольствием и комментариями поглощала стряпню, коки ходили именинниками.

На следующий день утром прямо по курсу, на судоходном пути обнаружили сети. Сеть – это тебе не перемет, тут все сложнее, тут руками не возьмешь. С третьего раза подцепили конец и с трудом завели на шпиль. Боцман перекрестился и потихоньку, на первой скорости, начал выбирать. Сеть шла тяжело, сорванная штормом, скрученная в трубу, да еще и с рыбой, она тяжело сходила с турачки. Тут же рыбу вынимали, не жалея сеть. Ее кромсали, а вот дельные вещи – поплавочки, грузики, вертлюжки – убирали, в хозяйстве все пригодится. Разобрали уже больше километра сети, а она все не кончалась. Уставшая, но довольная команда работала без перекуров, на палубе росла гора рыбы, здесь была и нагулянная толстобрюхая треска, и сайда, и пикша, и алого цвета, с выпученными удивленными глазами окунь, и камбала, украшенная яркими желтыми пятнышками, попалась даже зубатка. Но все же основной улов составляла треска-кормилица. Да уж, нелегок труд трофейной команды. Емелин, облокотившись на леера, со шлюпочной палубы наблюдал за работой, главное, чтоб сеть под винты не пошла. По трансляции попросили командира подняться на ходовой мостик.

– Ну что тут у вас?

– Товарищ командир, по пеленгу 120 градусов, дистанция 11 миль – цель, быстро идет на нас.

– Пусть идет, старпом, посматривай за ним.

Минут через двадцать показался быстро идущий катер. Командир в бинокль разглядел красно-бело-синий флаг.

– Голландец какой-то, мать его, и люди в форме. Старпом, как думаешь, что ему надо?

– Может, это его сети, а мы их шушарим.

Голландец на 16 канале УКВ настойчиво вызывал на связь.

– Товарищ командир, может, ответим, а то ведь замучает, гад.

– А ты громкость убери, и не замучает.

Гордый потомок фризов, обиженный демонстративным невниманием со стороны гидрографического судна, перешел на фальцет. Его пламенной речи никто не понял, но часто повторяющееся слово «stop» наводило на мысль, что он просит что-то прекратить.

– Товарищ командир, а может, он хочет, чтоб мы сеть бросили?

– Я ему брошу, петух амстердамский! Сеть на судоходных путях – это опасность для мореплавания, и обязанность гидрографа – эту опасность устранить! Штурман, неси разговорник!

Штурман снял с полки военно-морской разговорник, сдул с него пыль и отдал Емелину. Тот долго его листал, пока не нашел подходящий текст: «Вы нарушаете требования МППСС-72».

Командир взял микрофон и по слогам прочитал:

– You are violating the requirements of the COLREG-72.

Причем 72 он произнес по-русски. Пропасть между социалистической и капиталистической системами не давала надежды на взаимопонимание. Голландский катер ходил вокруг судна, продолжал тревожно верещать по УКВ. Командир психанул:

– Надоел он мне. Стармех, запустить гидрофор! Боцман, а ну дай этой тюльке, чтоб знал свое место!

Боцман исполнял команду с удовольствием. Раскатал пожарный рукав, направил ствол на катер и повернул рукоятку. Струя забортной воды под давлением пять атмосфер обрушилась на голландцев, сбив спесь и фуражку со старшего. Катер быстро развернулся и рванул прочь.

– Боцман, вдогонку ему дай! Будет, гад, помнить советских гидрографов!

С сетями закончили и пошли дальше в соответствии с планом межфлотского перехода.

Осталась позади толкотня Па-де-Кале и Ла-Манша, судно вышло в Атлантику, а тут и дышится легче, и спится спокойней. Забив провизионку свежайшей рыбой, работники камбуза творили чудеса. Рыбу подавали и жареную, и пареную, и вареную, одновременно колдуя с гарнирами. Прием пищи на корабле – это ритуал, не просто физиологический акт насыщения организма, это форма сильнейшего психоэмоционального воздействия на морально-психологический климат в экипаже. Вкусно поесть – это здорово, в море это повышает настроение и помогает справляться с тяготами, лишениями и тоской по дому.

Кок с завпродом освоили приготовление экзотических блюд, в меню появились неведомые ранее названия – «Треска пикантная под горчичным соусом», «Рулет рыбный ассорти», «Рыба запеченная в омлете», «Колбаски рыбные под пряным соусом», «Треска в белом маринаде», «Окунь, фаршированный яйцами»… От названий захватывало дух. Кок, окрыленный похвалой, насобирал целый лагун тресковой печени и начал колдовать. Сначала на пару довел печень до готовности, после, перекладывая слоями, солил и закладывал лаврушку с перчиком. В конце залил растительным маслом и убрал настаиваться.

На подходе к Гибралтару он решил, что уже можно, и снял пробу. Результат превзошел ожидания, это было в тысячу раз вкуснее добываемого к Новому году дефицита. Печень трески была включена в меню. После персональной благодарности от командира кок, распираемый взрывной смесью счастья и гордости, набил трехлитровый бутыль нежным деликатесом и поставил в холодильник в каюте командира.

Прошли Гибралтарский пролив, Емелин спустился в каюту отдохнуть. Взял второй том бессмертного произведения «Война и мир» и прилег. Он точно знал, есть люди, прочитавшие роман до конца, и очень хотел повторить их подвиг. Каждый раз, уходя в море, Емелин брал с собой купленный за макулатуру четырехтомник, каждый раз начинал с начала, но дальше третьего тома продвинуться так и не смог. Очередную попытку прервал стук в дверь. Явился зам-искуситель, он ничего не говорил, просто держал в руке литровую бутылку «Выборовой». Если чего в Польше хорошего и было, так это водка.

На закуску командир выставил трехлитровый бутыль с печенью трески. Зам протестно замотал головой и заявил, что на рыбу больше смотреть не может и что у него из ануса торчит хвост. Емелин возражения принял и поставил перед ним обрыдлую тушенку.

Первые три рюмки махнули в соответствии с традициями – «За то, что правильно живем!», «За дам!» и «За тех, кто в море!», разговоры велись соответствующие. Зам лениво ковырял задубевшую тушенку в обмазанной солидолом банке, а командир наслаждался нежнейшей печенью трески. Особо радовало, что ее много.

После третьей маленько забрало, и разговоры пошли о политике. Начали с Политбюро, ну и дальше по нисходящей. Через пару часов, в соответствии с законами жанра и количеством выпитого, заговорили о службе. От души перемыв кости начальству и похвалив себя, разлили по рюмкам остатки водки. Прозвучал завершающий тост – «Быть добру!» Емелин с трудом подцепил в банке последний кусочек печени и, смакуя, не торопясь закусил. Зам без энтузиазма отковыривал в банке говяжьи брендюхи.

Утром Емелин встал в прекрасном настроении, потянулся и прошел в ванную, выдавил на щетку колбаску зубной пасты и глянул в зеркало. Его охватил ужас, зубная щетка выпала в раковину. Емелин быстро отвернулся от зеркала: мистика какая-то, быть такого не может. Медленно повернулся к зеркалу и обомлел: оттуда на него смотрел инопланетянин. Вместо головы хорошо надутый воздушный шар с прорезями глаз, двумя дырками носа и подвернутым внутрь ртом. Перепуганный, в трусах и шлепанцах он выскочил из каюты.

– Доктора ко мне! Быстро!!!

Доктор не заставил себя ждать.

– Доброе утро, това…

Он осекся на полуслове.

– Ни хрена себе!

– Это что, диагноз?

Доктор с опаской разглядывал командира.

– Не знаю, не знаю, может, сглазил кто?

На раздутом до неузнаваемости емелинском лице эмоции не читались.

Начавшийся с вопроса «Чем болели в детстве?» длительный допрос подходил к концу. Потихоньку дошли до «Что вы ели вчера?». Услыхав про трехлитровый бутыль с тресковой печенью, доктор облегченно выдохнул.

– Ну теперь понятно, типичная аллергия. Не беспокойтесь, за недельку в порядочек приведем.

Три раза в день доктор заставлял Емелина выпивать по полстакана хлористого кальция. Гадость жуткая, но что поделаешь. Лечился Емелин старательно, а как же, с такой рожей – и домой, страшно подумать.

На подходе к Эгейскому морю опухоль спала наполовину, а когда вошли в Черное – лицо приняло почти первозданный вид.

Торжества по поводу возвращения начались, понятное дело, с простого и ясного тоста: «С приходом!» Емелин заметил, что водку он не ощущает, пьет, как воду, сказался длительный прием хлористого кальция. С водкой он вытворял чудеса – не спеша цедил через трубочку, курлыкая, полоскал горло и много еще чего.

Об этом его умении поползли слухи, если где какая пьянка – Емелина на почетное место, и он давай народ веселить. Ему-то все равно, а товарищам интересно, не всякий горящего спирту дорболызнет и не поморщится. И стало это доброй традицией, и длилось не один год, пока не заныло в правом боку.

* * *

Капитан III ранга Емелин надел фуражку и отработанным до автоматизма движением отцентровал.

– Так что вот вам и ПСС, куда ни кинь, цирроз у меня от печени трески. Вы, доктор, так и запишите, а то пьянство, придумаете тоже.

– Да, батенька, эк вы завернули, нечего и возразить. Железный у вас ПСС, так в историю болезни и запишем.