Если тебя выписали из сумасшедшего дома, это не значит, что тебя вылечили. Просто ты стал как все.

Командир медленно закипал, появилось ощущение наползающей тени.

– Штурман! Где твой долбаный навигатор?! Сколько я еще буду мучиться с этой локацией?

– Пропал куда-то, – с невинным выражением лица, пожимая плечами, доложил штурман.

– Штурман, пропадают месячные у беременной гимназистки, а ну давай его сюда!

– Сейчас еще раз вызову.

Штурман оторвался от сложного творческого процесса размачивания задубевшей стирательной резинки в спирте и взял микрофон.

– Электрорадионавигатору Тупоушко срочно прибыть на ходовой!

На слове «срочно» он сделал угрожающий акцент. Минут через десять появился Константин Федорович Тупоушко, мужик предпенсионного возраста с туповатым, обрекающим на доверие лицом. Человек он был безвредный, звезд с неба не хватал, не блистал образованием, был покладист, немногословен и искренне убежден в том, что начальник всегда прав. Он был незатейлив, как кусок хозяйственного мыла, эдакий образец строителя коммунизма. Командир вылез из кресла, свирепо выпучил глаза и нагнал морщин на лоб.

– Вы где шляетесь?!

Как будто на железяке девяносто метров длиной и тринадцать шириной можно было где-то шляться.

– Да я помогал боцманятам красить надстройку с правого борта. А то ведь через неделю вернемся домой, а судно не крашено.

Командир удивленно глянул на штурмана.

– И кто его туда послал?

Тот, не меняя выражения лица, еще раз пожал плечами. Ситуацию прояснил Тупоушко:

– Товарищ командир, я сам, добровольно.

Командир почуял неладное, за долгие годы корабельной службы он не мог припомнить случая, чтобы кто-то добровольно шел на покраску. Переваривая полученную информацию и не решив, как на нее отреагировать, выразил свое отношение к происходящему междометием:

– Ну-ну.

С локацией Тупоушко справился быстро, заменив сгоревшую лампу 6Ж4П на новую. Это был последний пентод высокой частоты в ЗИПе, но ничего, до Севастополя хватит с гарантией, а там получим новые. Он поставил на место кожух, покрашенный скучной приборной краской, и проверил работу локации на разных диапазонах.

– Готово, товарищ командир, работает как новая.

Командир прислонил лицо к тубусу и изучал обстановку. Локация работала прекрасно, но осадочек остался, за грудиной зарождалось легкое чувство тревоги.

Покраску судна закончили досрочно, Тупоушко еще докрашивал алой киноварью звезду на трубе, а боцман уже докладывал командиру:

– Покраску закончили, можно проверять.

Командир обошел судно, придраться особо было не к чему.

– Ну что, боцман, молодец, давай фамилии на поощрение.

– Товарищ командир, тут такое дело, в общем, нужно бы Тупоушко поощрить, просто зверь, за десятерых вкалывал. Считай, один полпарохода покрасил.

– Тупоушко так Тупоушко, – неуверенно ответил командир, за грудиной шелохнулось.

Утренние сумерки – время особое: вахта подходит к концу, потихоньку начинает ослабевать настойчивое желание поспать, скоро подъем, завтрак, а там и смена вахты. Судно втягивалось в пролив Карпатос, темные очертания острова Родос, еще не обласканного утренним солнцем, казались неприветливыми. Первые вырвавшиеся из-за горизонта лучи, освещая темные нагромождения острова, медленно окрашивали его зеленью. Штурман зевнул и передернулся.

– Красотища.

Небольшими белыми стайками на изумрудном ковре острова примостились рыбацкие деревеньки. Солнце вставало все выше, и краски становились все ярче, море заиграло бирюзой. Впереди по курсу в беспорядке разбросанные, словно игральные кости по зеленому сукну, острова Южные Спорады. Залюбовавшись, штурман чуть не прозевал подъем. Он взял микрофон и включил судовую трансляцию.

– Доброе утро! Сегодня 22 марта, среда, судовое время 7.00. Судно вошло в Эгейское море. Погода: ветер северо-западный, 5 метров в секунду, море 2 балла, видимость 10 миль, температура воздуха 12 градусов.

После завтрака на мостик поднялся командир.

– Штурман, ты мою зажигалку не видел?

– Вы ее вчера в гидрографической лаборатории оставили.

– А посчитай-ка, когда мы подойдем к Дарданеллам.

На всякий случай озадачив штурмана, командир прошел в лабораторию. Штурман рассеянно тыкал измерителем в опостылевшую карту, он и так мог сказать, когда точно судно будет в турецких проливах. Из состояния задумчивого пофигизма его вывел командирский рев:

– Б…!!!

Он не просто орал, орал с подвыванием. Была в этом крике и скорбь, и боль, и отчаяние, правда, было это безадресно, потому как «б…» на флоте – это не существительное, а неопределенный артикль, и относился этот крик души скорее к общей ситуации.

Штурман заскочил в лабораторию и тут же понял, что никак по-другому на увиденное среагировать было нельзя. Так и не прикурив, командир в ступоре уперся взглядом в переборку, на которой находились эхолоты. Глубоководный был выкрашен ядовитой зеленью, промерные – в розовый с голубыми поперечными полосками.

– Начальника лаборатории сюда!

Началось дознание, плавно переходящее в погром. Через час, когда уже была искалечена не одна судьба, выявили виновника.

Тупоушко понуро переминался с ноги на ногу и, пропуская мимо ушей пламенную командирскую речь, старательно сдобренную дополнениями штурмана и начальника лаборатории, отрешенно бормотал:

– Ну ведь красиво же…

К вечеру весь экипаж обсуждал экспрессионистскую выходку навигатора. Командир начинал привыкать к чувству беспокойства, прочно поселившемуся у него за грудиной. Следующий день прошел спокойно, и ночь была без происшествий. Утром после сдачи вахты штурман решил обойти заведование, все радовало, насвистывая под нос «Арлекино, Арлекино…», он спустился в гиропост. Через секунду, грохнув наотмашь железной дверью, с воплем: «Убью гада!» – он вылетел на палубу. С ходового мостика с интересом наблюдали за разворачивающейся драмой. Штурман со шваброй наперевес, грозно вереща, гонял по шкафуту Тупоушко. Тот умело уворачивался, грамотно используя элементы корабельной архитектуры. Штурман, искренне убежденный в том, что его дело правое, подбирался все ближе к навигатору. Возмездие могло настигнуть начавшего уставать Константина Федоровича в любую секунду, и командир решил вмешаться:

– А ну прекратить! Что там у вас еще стряслось?

Метнув швабру в убегающего навигатора, штурман отдышался, задрал голову и крикнул:

– А вы в гиропост загляните!

В груди заломило, командир во главе представительной делегации спустился в гиропост. Картина впечатляла: оба гирокомпаса «КУРС-4» были выкрашены в игриво-желтый цвет, а трафаретом на них были набиты розовые слоники. В дверном проеме послышалось робкое бормотание Тупоушко:

– Так же ведь красивей…

Командир шуметь не стал, а рассудительно подытожил:

– Только больная птица гадит в своем гнезде. Доктора ко мне!

Он решил озадачить эскулапа на месте преступления, чтобы, так сказать, острота восприятия помогла с диагнозом. Доктор явился незамедлительно, для солидности прихватив сумку санитара СМВ.

– Слушай, док, похоже, у нас Тупоушко того-этого. Как думаешь?

Доктор поправил на плече брезентовую сумку и поскреб затылок.

– Тяжелый случай, понаблюдать надо.

– Ну понаблюдай, понаблюдай, только недолго, а то этот Пикассо недоделанный скоро нас раскрашивать будет.

Доктор взял с места в карьер, затащил навигатора в амбулаторию и повел медосмотр. Взвесил, измерил рост, заглянул в глаз и, зачерпнув горсть витаминов из большой железной банки, заставил их съесть. Когда Тупоушко перестал хрустеть желтыми шариками военно-морских витаминов и морщиться, доктор приступил к сеансу психотерапии, пытаясь завязать беседу:

– Федорыч, а везет нам в этот раз с погодой. Возвращаемся как по асфальту.

Тупоушко внутренним чутьем понимал, что если доктор говорит о погоде, а не о болезни, – дело дрянь, и в диалог предусмотрительно не вступал. Контакта не получалось, и доктор, хоть и был прижимист, решился на ход конем:

– Константин Федорович, а давай по пятьдесят грамм, у меня чистый медицинский.

Тупоушко отрицательно покачал головой. Это был тревожный симптом.

Ночью Тупоушко взяли с поличным, когда он протирал кожаное командирское кресло растворителем и собирался покрыть его лаком. Это уже не лезло ни в какие ворота, на святое покусился – на командирское кресло! У него были изъяты: флейцевая кисть, поллитровая банка с лаком яхтным полуглянцевым, бутылка уайт-спирита и ветошь. Взятый на горячем навигатор не оправдывался, только рассеяно бормотал:

– Ну ведь красиво было бы…

Командир растирал ладонью ноющую грудь, презрительно покосился на нарушителя и зло процедил:

– Готовился, аспид.

Океанографическое судно, сияя в утренних лучах солнца, как пасхальное яйцо, входило в турецкие проливы. Доктор, прихвативший для солидности справочник А.И. Воробьева по практической шизофрении, докладывал командиру:

– Так что и выходит либо гебефреническая шизофрения, либо биполярное аффективное расстройство.

– Не зли, пилюлькин, попроще можешь?

– В стационар его нужно, куда уж проще. А сейчас нужно к нему кого-нибудь приставить, чтоб не дай бог чего.

– Приставить-то мы приставим, может, ты ему таблеток дашь?

– Куда там, он от шила отказался!

Командир обреченно вздохнул:

– Да, тяжелый случай.

На подходе к Севастополю, не доходя до боновых ворот, рядом с желтыми карантинными буями поджидал санитарный катер. Тупоушко вывели на шкафут правого борта и подали трап. Маленькая щупленькая докторша с большой круглой головой в очках с астрономическими линзами напоминала умного кролика из мультика про Винни-Пуха. Преисполненный важности доктор церемонно вручил ей медицинскую книжку навигатора. Внимательно изучив эпикриз, она, вздрагивая и попискивая, спустилась по трапу. Следом на катер перешел Константин Федорович, где его и приняли под белы ручки два бугая-санитара в несвежих халатах.

Катер отвалил, и командира попустило, впервые за последнюю неделю он вдохнул полной грудью.

Лечили Тупоушко в учреждении закрытого типа интенсивно и долго. Лечился он и при Брежневе, и при Андропове, во время правления которого он и вышел на волю. Провожала его вся больница в полном составе, за время лечения Константин Федорович выкрасил все здание внутри и снаружи. Главврач прослезился:

– Федорыч, возвращайся, мы тебе всегда рады.

Жена его так скоро не ждала и в неглиже пила чай с милым другом, заполняя межсексуальную паузу. Тупоушко идиллией не умилился и, надавав оплеух голожопому донжуану, выкинул его за дверь. Он глядел на мельтишиво оправдывающуюся жену, и что-то в его, видимо, недолеченной голове перемкнуло. Удавил он коварную изменщицу. И все бы ничего, что взять с дурака со справкой, так нет же, нужно ему было оставить записку: «Еще одним коммунистом стало меньше». Жена его мало того что была членом КПСС со стажем, она еще аккуратно платила партвзносы. Тут уже не спасал и диагноз из дурдома, это, считай, на партию руку поднял. Коммунистов душить не позволено даже душевнобольным.

Самый гуманный суд в мире учел положительную характеристику из дурдома и переквалифицировал корячившуюся ему 102 статью УК, «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», на 104 – «Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения». Впаяли ему по максимуму и отправили в колонию общего режима.

Наступила перестройка, и Тупоушко получил условно-досрочное освобождение. Начальник колонии тряс ему руку:

– Поздравляю, Федорыч, от всей души поздравляю! Жаль только, не успел ты второй барак докрасить, да и ворота освежить не мешало бы. Может, останешься?

Вернувшись в город русской славы, Константин Федорович возглавил партию ЖПР – «Жертв политических репрессий» и после проведения первых демократических выборов на волне беспощадной борьбы с коммунизмом триумфально въехал в горсовет. На первом же заседании он взял слово и доходчиво объяснил народным избранникам, что ничего путного от работы в здании с облупившимся фасадом ждать не приходится.

Уже через неделю севастопольцы могли наблюдать плоды его бурной деятельности. Дом № 3 по улице Ленина притягивал народ парадно сияющим фасадом.

Тупоушко пошел в гору и вскорости покинул родные пенаты, перебравшись в столицу. Там его следы и затерялись, возможно, заседает где-нибудь в Государственной думе, а что, там ему самое место. Хотя вряд ли, там уже до него все покрасили.