Шутку, как и соль, должно употреблять с умеренностью.

Третьи сутки гидрографическое судно штормовало в Аравийском море. Жесткий шторм методично изводил экипаж и железо, на ходовом мостике командир, раскорячась в кресле, философствовал:

– Вот на хрена человеку в море ходить? Это же неестественно, он же не рыба. Ну, еще понятно, когда романтики, умишком убогие, или потомственные моряки, а нормальному человеку зачем?

Старпом, вцепившись в поручень пульта управления, через жалобно дребезжащий стеклоочиститель считал волны.

– Товарищ командир, девятая!

Перед судном вырос вал, закрывающий небо, казалось, старушка не справится, не заберется на гору и свалится кормой в пучину. За трое суток все, что можно было дополнительно закрепить, – закрепили, все, что могло оторваться или упасть, – упало, лишних шумов на судне не было.

Командир слушал стук сердца и стон железа: «Ну давай, милая, давай, еще немного».

– На руле внимательней! Не заваливай нос влево!

– Не могу удержать, помогите машинами!

– Старпом, добавь оборотов левой!

Не успели, накрыло, судно разворачивало лагом к волне и укладывало на левый борт. Все следили за кренометром, стрелка плавно катилась к отметке 27 градусов, обозначенной красной риской. Если стрелка уйдет за угол заката, то, считай, хана, не встанет судно.

– Право на борт! Стоп правая! Левая полный вперед!

Стрелка кренометра дошла до красной риски, остановилась, подергалась и начала медленно отваливать. Судно, словно ленивый обожравшийся ванька-встанька, с трудом, ворча и постанывая, начало подниматься. Наконец легли носом на волну.

– Так держать! Обе малый вперед! Я же предупреждал, повнимательней на руле.

Как ни в чем не бывало командир продолжил, обращаясь к старпому:

– Юра, ответь, ты зачем в море ходишь?

Спокойствие и уверенность командира передались остальным. Юра Кузякин был опытным моряком, уже больше трех лет ишачил старпомом, но в командиры его двигать не спешили и очередного звания не присваивали. Кузякин был патологическим шутником, его рыжая, вечно торчащая в разные стороны шевелюра как бы давала ему право быть несерьезным. Шутил Юра всегда и над всем, к месту и не к месту, над начальниками и над подчиненными, над неодушевленными предметами и даже над самим Леонидом Ильичом Брежневым, что давало повод считать его для командирства не созревшим.

– Я, товарищ командир, семью укрепляю.

– Ну ты и загнул.

– Это не я, это Пушкин. Помните – «Чем больше женщину мы меньше…»?

Командир переваривал вольную трактовку классика.

– Да, что ни говори, а Пушкин голова! А вызовите-ка сюда зама.

На мостик, держась за переборки, вполз замполит, уже немолодой, измученный качкой человек с лицом зеленого цвета и глазами поруганного спаниеля. Осмотрев видение, командир не удержался:

– Слушай, скажи как на духу, ты зачем в море ходишь?

Бдительный зам почуял в вопросе подрыв авторитета партии.

– Это как это зачем? А партийно-политическая работа с личным составом?! А культмассовая?! Это вам не чих, этим надо заниматься.

– Вот, вот именно. Приуныл народец, ладно третий день жрем без первого, а почему кино не крутим?

Зам опешил.

– Да какое ж кино в такую погоду?

– Как раз в такую и нужно, хоть чем-то экипаж отвлечь. Что там у тебя есть для поднятия настроения?

Судно с грохотом рухнуло с очередного гребня, нос скрылся под водой, по иллюминаторам, как из крупнокалиберного пулемета, застучали ошметки порванной волны, накрывшие надстройку. Зам зажмурился и рефлекторно присел, у него были внуки.

– Можно «Ленин в Октябре» или «Ленин в Польше».

Рулевой внес предложение:

– А «Белое солнце пустыни» можно?

У моряков, как и у космонавтов, этот фильм для просмотра обязателен. Зам искренне не понимал, что может быть важней и интересней фильмов про Ильича, у него был такой вид, как будто кто-то в его присутствии помочился на Устав КПСС, но под натиском общественного мнения он сдался.

– Да смотрите вы что хотите.

К вечеру шторм начал убиваться, после ужина свободные от вахт собрались в столовой команды на просмотр кинофильма.

Для затравки, как водится, зам запустил киножурнал, десять минут под стрекот киноаппарата на экране, подергиваясь и шипя, шел киножурнал «Новости дня» пятилетней давности. Наконец начался фильм. Пересмотренный десятки раз, он не потерял интереса зрителей. Особо это ощущалось при коллективном просмотре, когда вместе с героями фильма зрители хором произносили «стреляли», «вот что, ребята, пулемета я вам не дам» или «я мзду не беру, мне за державу обидно».

После фильма Кузякин решил написать письмо жене и, чтоб никто не мешал, закрылся в каюте. Начал как обычно: «Здравствуй, любимая моя Лидуся!» – прочитал, подумал, скомкал лист и бросил в мусорник. Находясь под впечатлением от приключений красноармейца Сухова, решил Юра схохмить. Взял чистый лист бумаги и написал: «Здравствуйте, дорогая моя Катерина Матвеевна…» Это был риск, жена у него была такая красавица, что о добре, уме и чувстве юмора речи не шло. «…А еще скажу вам, разлюбезная Катерина Матвеевна, что являетесь вы мне словно чистая лебедь… Только дыхание сдавливает у меня от радости, будто из пушки кто в упор саданул…»

Закончил Юра, запечатал письмо в конверт и подписал – «Севастополь, проспект Острякова, 12, кв. 7. Кузякиной Лидии Андреевне».

С почтой зам работал аккуратно, и через три недели письмо дошло до адресата.

Лида Кузякина читать письмо не спешила, это был целый ритуал. Уложив вечером детей, она села на кухне, налила в бокал вина и взяла в руки конверт. Повертела, понюхала и не торопясь бережно вскрыла. Пригубила вина, развернула лист и начала читать.

После первой строчки она решила, что это ошибка. Еще раз внимательно изучила конверт: адресован ей, и написано рукой мужа. «Белое солнце пустыни» Лида не смотрела, и в прекрасной головке извилины начали заниматься несвойственным делом – зашевелились. «Ага, значит, он написал письмо какой-то Катьке, а когда отправлял, перепутал конверты, кобелина».

Она залпом осушила бокал. «Ну, козел вонючий, я тебе устрою! И главное, на “вы” с этой кикиморой, и слова какие пишет, мне сроду таких не писал».

Утром следующего дня Лида Кузякина с распухшим от слез носом, излучая праведный гнев, появилась на причале Каменной стенки и начала требовать начальство. Дежурный по дивизиону старший лейтенант Метелица ее узнал и попробовал прояснить ситуацию.

– Лида, что случилось-то?

– С тобой говорить не буду, ты такой же козел, как и мой бабник!

Метелица опешил, за козла, конечно, было обидно, но чтоб Юрка бабник? Все знали, что Кузякин жену боготворил и был примерным семьянином.

– Где у вас тут партком или еще что, мне нужно заявление подать.

Метелица отвел ее к замполиту дивизиона.

– Товарищ капитан II ранга, это жена Кузякина, заявление хочет подать.

Зам смотрел на перекошенное ревностью лицо и понимал: тут просто не отделаться.

– Присаживайтесь, что случилось?

– Мой муж аморальный тип, завел себе бабу на стороне, и я требую, чтобы с ним разобрались.

– Вы не волнуйтесь так, разберемся, только, может, обойдемся без заявления?

– Нечего его выгораживать, а заявление я уже написала!

Лида вытащила из сумочки сложенный вчетверо листок и приложила к нему письмо от мужа. Зам начал читать: «В партийную организацию отдельного дивизиона гидрографических судов ЧФ от обманутой жены коммуниста Кузякина…». Он застонал и отложил заявление.

– А с письмом что не так?

– А вы почитайте, почитайте, что этот негодяй пишет.

Зам взял письмо и начал читать вслух. Через минуту Метелица радостно ржал, как молодой жеребец после удачной садки.

– Так это же Юрка стебается! Вы что, «Белое солнце пустыни» не смотрели?

Зам недовольно глянул на дежурного.

– Метелица, ты что, пил вчера?

– Никак нет, вчера не пил. Давайте отправим посыльного, пусть пробежит по судам, может, у кого есть этот фильм.

Вскорости выяснили, что на одном из судов фильм есть, и все вместе пошли его смотреть.

Когда на экране появился эпизод с письмом, Лида засияла, хоть и красавица, а поняла, что муж шутил, да и Катерина Матвеевна оказалась деревенской бабой, ей не конкурентка. Она кокетливо проворковала:

– Ну Юрка, ну балагур, не уймется никак.

Инцидент был исчерпан, фильм досматривать не стали, и Лида, извинившись, забрала письмо вместе с заявлением и удалилась, фланируя, как на подиуме. Метелица проводил ее потным взглядом.

– Красивая, черт возьми, женщина!

Зам смотрел ей вслед, довольный, что не понадобилось никаких разбирательств.

– Вот и я говорю, дура полная. А этому балагуру я хохоталки-то пообрываю, пусть только вернется!