Заключение брака – формальность, необходимая для получения развода.

Ох и чудное же было времечко, счастливое, полное планов и надежд. Курсанты пятого курса возвращались со стажировки, съезжались с разных флотов, кто с кораблей, кто с подводных лодок, зная уже, куда будут проситься для дальнейшего прохождения службы.

Оставалось всего-то ничего – дописать дипломную работу, сдать государственные экзамены и защитить диплом. И все, прощай Система, ты молодой лейтенант, и все дороги перед тобой открыты. Знай себе служи честно, командиров слушай и товарищей не подводи, глядишь, и до адмиральских звезд дослужишься.

Володя Волохов с вещмешком на плече шел по Двенадцатой линии Васильевского острова к проходной училища. До чего же хорош Ленинград весной – не холодно, не жарко, зелени много, а главное, тополиный пух еще не летит.

Около проходной к нему подошла женщина.

– Здравствуй, Володя.

Внутри у Волохова что-то екнуло, организм подавал сигнал тревоги, пока еще слабо различимый, но уже настойчивый: женщина была матерью его подружки. Забилось очишко, заколотилось.

– День добрый, а чего вы здесь?

– Да вот зашла повидаться, что-то ты давно у нас не был.

– Так я только со стажировки вернулся, прям с поезда.

– Ну, приехал, и хорошо, приходи завтра, я гуся приготовлю.

* * *

Поступил Володя в училище со второй попытки, уж очень хотелось ему именно во Фрунзе и именно на штурманский факультет. Приехал он из Краснодара, прихватив с собой страстное желание стать офицером флота и «гэкающе-шокающий» акцент. Парнем он был видным, про таких говорят – высокий голубоглазый блондин, правда, блондин с натяжкой, волосы у него были русые.

Любил Волохов рассказывать, что родился в Германии, в городе Магдебурге, где его отец стоял на страже завоеваний социализма в составе Группы советских войск в Германии. Кроме того, помимо всем известных «Гитлер капут» и «нихт шисн» он знал загадочные немецкие слова «гаштет», «мэтхен» и «бир» и за все вкупе получил прозвище Штирлиц.

Волохов не обижался и на Штирлица отзывался с энтузиазмом.

Жил Штирлиц как все – учился, стоял в нарядах, в увольнения ходил, по девкам бегал. Бытие курсантское было ясным и понятным, с четким представлением, что такое хорошо и что такое плохо. Граница между добром и злом была четкая, без всяких двусмысленностей. При всем при этом пытаться отлынивать от службы считалось промыслом праведным. Тут уж у кого на что талантов и фантазии хватало. Кто-то красиво рисовал и занимался оформлением наглядной агитации, кто-то лицедействовал в Народном театре музыкальной комедии, кто-то умудрялся регулярно получать медицинские справки, а кто-то отстаивал честь училища в спортроте. Штирлиц отлынивал с особым цинизмом, он записался в оркестр народных инструментов, успев занять последнюю вакансию баяниста.

Вообще-то он играл на гитаре, как правило, в курилке, особо популярными в его исполнении были песни «Шерри-бренди напиток популярный» и «…я за пивом, лимонадом…», исполняемая на мотив «Шизгары».

В оркестре было двадцать шесть человек, и на фоне гвалта, воспроизводимого многочисленными трещотками, балалайками, гармошками, ложками и свирелями, он мог запросто запустить петуха, и никто этого не замечал.

Когда Волохов оканчивал третий курс, в жизни оркестра произошли перемены. К ним прислали нового дирижера, вернее, дирижершу – молоденькую девушку, которая оканчивала Ленинградский институт культуры им. Н.К. Крупской и была направлена в училище на практику.

Увидев перед собой скорее табун жеребцов, чем оркестр, девушка растерялась и густо покраснела. Горло перехватил спазм, она не могла вдохнуть, тестостерона в воздухе было больше, чем кислорода.

Все терпеливо ждали, когда она придет в себя, лишнего никто себе не позволял. Целомудренное, черт возьми, было время – для девушки считалось неприличным ходить в короткой юбке и курить, юношам было зазорно иметь наколки и играть на скрипке, и тем и другим вместе взятым было стыдно носить обувь тридцать девятого размера.

Придя наконец в себя, она представилась:

– Здравствуйте, меня зовут Тамара, я ваш новый дирижер.

Оркестранты, источая слюну, сосредоточенно рассматривали девушку. В оркестре все как и у денег – решек много, а орел один. Штирлиц, выгодно выделяясь на фоне ложечников и балалаечников, сидел в первом ряду посередине и медитировал вместе с остальными. Неконтролируемая эрекция вздыбила чресла, баян приподнялся, ослабив плечевой ремень.

Дирижерша хоть и в прострации была, а молодца-баяниста заприметила.

После третьей репетиции Штирлиц проводил ее до проходной и напросился на свидание. Скромно потупившись, она негромко, но твердо сказала «да».

В субботу утром, выйдя в город и купив у метро «Василеостровская» букет красных гвоздик, Штирлиц двинулся в сторону Шуркиного садика на встречу с будущим работником культуры.

Вот уже лишних минут двадцать, озираясь, он топтался у фонтана в ожидании Тамары. Место для встречи было выбрано не лучшее, Шуркин садик славился тем, что был ореолом обитания девушек легкого поведения, и курсанты частенько пользовались их услугами. Штирлиц исключением не был, и уж совсем не хотелось ему повстречать сейчас какую-нибудь сомнительную знакомую. Наконец появилась Тамара, скромная, возвышенная, с букетиком желтых листьев. Даже берет ее не портил. Штирлицу казалось, что она из другого мира, поежившись и одернув бушлат, выставив вперед букет, он шагнул навстречу. Цветы Тамара приняла и томно проворковала:

– Спасибо, какая красота. Володя, наверное, ты в душе флорист?

Штирлиц смущенно потупился.

– Нет, что ты, скорее я дефлоратор.

Он наблюдал за произведенным эффектом, ничего, пусть знает, нам тоже заковыристые слова знакомы.

Это подкупающее своей простотой и искренностью заявление сильно сократило период предварительных ухаживаний.

У правильного курсанта к третьему курсу здорово развивалось обоняние, нюх становился как у хорошего уличного кобеля. Он мог быстро и безошибочно определить, где чего пожрать и где кого вдуть. Растопырив ноздри, Штирлиц вдыхал ароматы девушки, под плотной завесой невинности она пахла грехом.

В этот же вечер они стали близки.

Отношения стремительно развивались, половая жизнь Штирлица принимала очертания оседлости. Вместе им было хорошо, но хорошо по-разному, потому что цели у них были несовместимые. Известно, девочки взрослеют раньше парней, Тамара мечтала о фате, свадьбе, детях, уверенная в том, что женское счастье заключается в семейном очаге. Понятное дело, девятнадцатилетний оболтус ни о чем подобном и не думал, не то чтобы мечтал. Тонкая девичья душа и ее сложный внутренний мир не интересовали его вовсе. Ни в любви, ни в верности он ей не клялся, и удерживала его исключительно страсть, его увлекал процесс. Штирлиц рассматривал Тамару исключительно как надежного, безотказного полового партнера.

Понимая, что со стороны юноши серьезных намерений нет и не предвидится, мать решила лично озаботиться будущим дочери.

– Дура ты, Томка, смотри, останешься у разбитого корыта. Закончит он свое училище, и поминай как звали.

– А что тут сделаешь? Он сразу сказал, что жениться не будет.

– Сказал, сказал, ну и что, что сказал. Привязать его надо!

– Это как, цепью, что ли?

Мать обняла дочь за плечи.

– Зачем цепью, есть и другие способы.

И многоопытная женщина доченьку просветила, доведя до нее десять главных постулатов:

1. Дай ему почувствовать, что он твой защитник.

2. Интересуйся его мнением.

3. Покажи, что он тебе дорог, но ты не боишься его потерять.

4. Хвали его.

5. Оставляй одного с полной свободой.

6. Повышай его самооценку.

7. Доставляй радость.

8. Дари наслаждение.

9. Будь образцовой хозяйкой.

10. Не трогай, когда он не в настроении.

В дальнейшей беседе выяснилось, что на интуитивном уровне всех десяти заповедей Тамара и так придерживалась. Мать задумалась и подвела черту:

– Ну, тогда только беременность.

Встречались они долго, не один год, но, как известно, страсть имеет свойство затухать. Это любовь надолго, а страсть рано или поздно проходит. Виделись они все реже, Штирлиц списывал это на занятость, все-таки выпускной курс. К моменту возвращения со стажировки они не виделись около трех месяцев, и визит мамаши если и не напугал, то вселил уверенное чувство беспокойства.

* * *

Ровно в 15.00 Штирлиц сложил «секреты» в чемодан и, смачно плюнув на пластилин, приложил личную печать. Сдал чемодан в секретную часть и вышел в город, первый раз за пять лет вышел в дурном настроении. В голове крутился один вопрос: «Что ей надо-то?» Он сознавал, что приходила Томкина мать неспроста, а вот зачем, он понять не мог. Так в раздумьях и не заметил, как оказался у двери квартиры. Ни цветов, ни вина, ни тортика у него с собой не было. Ну и бог с ними, обойдутся, через пару месяцев на флот, нужно заканчивать всю эту канитель.

Штирлиц решительно нажал кнопку дверного звонка. Дверь почти сразу открылась, его ждали. На пороге стояла Тамара с отчетливо выпирающим животиком.

Тут его хватил столбняк. Женщины под руки завели Володю в квартиру и усадили за стол. Штирлиц лихорадочно соображал, ища выход: «Почему, собственно, я? В оркестре двадцать шесть человек. Главное сейчас молчать, ничего не говорить». Он и предположить не мог, что пал жертвой коварного заговора.

Мать завалила его тарелку разносолами и налила в рюмку водки.

– Ну что, будущий папаша, рад?

Штирлиц выпил и закусил, на него требовательно смотрели две пары глаз, пауза становилась неприличной. Волохов отер пот со лба и честно ответил:

– Не очень.

Дальнейшая беседа походила на слушания в суде, где мать была прокурором, Тамара – потерпевшей, а Штирлиц подсудимым.

Прокурорша подвела черту:

– Ваша личная жизнь – это ваше личное дело, но…

Штирлиц насторожился, он знал, что все сказанное до «но» не считается. Представитель обвинения продолжила:

– …но ребенок должен родиться в полной семье и в свидетельстве о рождении иметь отца, а не прочерк.

Подсудимый замкнулся, решив показаний против себя не давать, и сосредоточился на петрушке, которая венчала главный кулинарный изыск советской эпохи – салат оливье.

В разговор активно включилась потерпевшая. Мать с дочерью, регулярно подливая в рюмку, охмуряли его, как ксендзы Адама Козлевича.

– Ну право дело, не в политотдел же идти, это уж совсем не по-людски.

Штирлиц согласно кивнул.

– Ну не хочешь ты с Томкой жить, и не надо. Ребенок родится, и через два месяца разведетесь.

Это уже был компромисс, хотя Штирлиц все равно не понимал, зачем жениться на всей девушке, если тебе нравятся только отдельные части ее тела.

Хоть и прозвали Волохова Штирлицем, но был-то он русским, а русского человека от других отличает излишняя наивность и доверчивость. Вот и гадай, что это – трогательная черта характера или недостаток? А может, и вовсе признак чистоты души?

Что тут поделать, подвела Штирлица наивная доверчивость вкупе с врожденным простодушием. Поддался Володя на уговоры, голубиная душа, а тут еще и водка, и гусь с оливье, и намек про политотдел.

Сдулся Волохов и дал добро.

Погожим майским днем Штирлиц прохаживался у входа в районное отделение загса, ожидая приезда Тамары с матерью.

Из подъехавшего такси вышла невеста, мать поддерживала ее за руку. С момента судьбоносной встречи они не виделись, и Володя отметил, что живот стал еще больше.

Ввиду физического состояния невесты запись акта гражданского состояния была скоротечной и малоторжественной. Штирлиц к происходящему отнесся несерьезно, памятуя, что эта формальность через пару месяцев будет исправлена.

Не испытывая никаких эмоций, он сказал «да, согласен» и поставил свою подпись в журнале регистраций.

Новоиспеченных жену и тещу, наоборот, эмоции переполняли. Так точно чувствует себя кошка, схватив и придавив мышь, не добивая ее, но и не давая ей ускользнуть.

Бедный, бедный Штирлиц, два обещанных месяца превратились в годы и надолго исковеркали жизнь молодому офицеру. Развестись и зажить нормальной жизнью он смог только через три года.