Летом 1980 года страна корчилась в предолимпийских родах. Несмотря на агрессивные происки империализма, выразившиеся в объявлении Америкой бойкота, олимпийское настроение охватило всех граждан Советского Союза.

В ожидании великого праздника население поделилось практически пополам, одна половина готовилась праздновать, другая – обеспечивать безопасность. Правоохранительные органы во главе с олимпийским отделом 5-го управления КГБ провели зачистку не только в Москве, но и во всех городах, где планировалось проводить Олимпийские игры.

Досталось и Ленинграду, где должен был проходить футбольный турнир. Накануне открытия Олимпиады в городе Ленина под зачистку попали тысячи антиобщественных элементов – попрошаек, алкоголиков и бомжей, в административном порядке выдворенных за 101 километр. Проституток предусмотрительно не трогали, кто-то должен был организовывать досуг многочисленных гостей Олимпиады.

В категорию неблагонадежных попали и курсанты. Учитывая их количество и организованность, а отсюда и повышенную общественную опасность, недоверия к ним было больше, и отправляли их не за 101 километр, а гораздо дальше – в отдаленные районы Крайнего Севера, заодно увеличив срок практики вдвое.

На шумном Московском вокзале под непереводимые звуки объявлений, доносившихся из репродукторов, капитан III ранга Пнев грузил роту курсантов четвертого курса на поезд Ленинград – Мурманск. Спешки и суеты по занятию мест, обычных в таких ситуациях, не было – в общих вагонах все места одинаково хреновые. В вагонной иерархии общий вагон стоял на последнем месте, это было гениальное произведение советских инженеров-путейцев. Странная конструкция представляла из себя два туалета, соединенных коридором, и это все как-то ехало, издавая запах давно не чищенного курятника.

Звякнули вагонные сцепки, и состав, потихоньку набирая скорость, двинулся на север. Пнев носился по вагонам, предотвращая употребление алкогольных напитков и гася очаги народного творчества с ненормативной лексикой. К концу дня он умаялся и упал в заботливые руки томившейся в сладостной истоме проводницы. Погрузил голову в недра ее огромной мягкой груди и затих. Через полтора суток, по прибытии в город-герой Мурманск, его оттуда и достали.

Рота с вещмешками за спиной построилась на перроне, Пнев с нечистой совестью и помятым лицом носился перед строем, доводя до личного состава, что практика – это не хухры-мухры, и чтобы все было как положено, нужно еще как следует того-этого. Все осознали и, лениво изображая строй, двинулись на морвокзал. Дальше группами добирались кто куда – в Североморск, Полярный, Гаджиево, Западную Лицу и Гремиху. Пнев выгрузился в Североморске, стало веселей. Через час с небольшим катер зашел в Гаджиево, картинка открывалась впечатляющая – у пирсов стояли огромные горбатые подводные лодки с баллистическими ракетами в чреве, и все это регулярно ходило в море, погружалось и стреляло.

Чудное было время, чувствовалась неусыпная забота партии и правительства о вооруженных силах, холодная война вкупе с международной напряженностью гарантировали служивым людям сытую жизнь и целый ряд преференций.

Флотилией командовал вице-адмирал с говорящей фамилией Матюков. К вечеру курсантов распределили по экипажам. Группа из четырех человек – Давыдкин, Расписов, Афанасьев и Елдырин – попала в славный экипаж капитана I ранга Шилова. Экипаж располагался на четвертом этаже казармы. Поднявшись, Афанасьев как старший группы постучал в дверь с табличкой «командир» и, не дождавшись реакции, открыл дверь.

– Товарищ командир, разрешите обратиться?! Старший группы главный старшина Афанасьев!

Сладко дремавший за столом капитан I ранга встрепенулся, вышел из-за стола и поздоровался с каждым за руку. Невысокого роста, полный, с добрыми глазами, уставший от Севера и личного состава, мечтающий о должности военного консультанта на Ленфильме, он был просто лапочка.

– Ну что ж, с прибытием.

Шилов внимательно осмотрел каждого: у него была дочь на выданье, и в каждом курсанте он видел потенциального жениха. Четыре хитрые рожи, выражавшие полную готовность к коллективному подвигу, доверия у него не вызывали, и он потерял к ним интерес.

– Идите к старпому, он вами займется.

– Есть!

После тридцатиминутного инструктажа по правилам поведения и технике безопасности старпом потерял логическую цепочку, запутался в междометиях и подвел итог:

– И запомните, сколопендры недоношенные, вы здесь никто!

– Так точно, запомним!

Такая покладистость смягчила каменное сердце, и старпом выделил им отдельный кубрик на четыре персоны.

Небольшая комната с четырьмя койками, столом и одним стулом должна была стать им домом на какое-то время. После долгой дороги и тяжелого инструктажа решили хорошенько выспаться, ни на завтрак, ни тем более на зарядку идти никто не собирался. Для пущей надежности подперли ручку двери спинкой стула и завалились спать.

Ни свет ни заря безмятежный сон был бесцеремонно прерван стуком в дверь. Не сообразивший спросонья, где он находится, Афанасьев среагировал мгновенно:

– Ты что там, нюх потерял?! Рогами еще постучи!

Стук усилился, и заходила ходуном ручка двери. Сломив сопротивление стула, в кубрик ввалился зам командира по политчасти. Он был чем-то озабочен и на обидную выходку не отреагировал.

– Есть кто-нибудь с красивым почерком?

– Никак нет!

Зам понял, что это не его клиенты, махнул рукой и выскочил в коридор. Сон вместе с утренней эрекцией как рукой сняло. Все пошло не по плану, пришлось идти на завтрак, а после на лодку на подъем флага. Эта церемония на флоте чтилась свято и исполнялась безукоризненно.

Штурман и командир электронавигационной группы в экипаже оказались фрунзаками. Командир ЭНГ лейтенант Смирнов был в училище у ребят командиром отделения. Лодка готовилась к автономке, и работы было через край. Афанасьев с Елдыриным помогали с проверкой приборов, а Давыдкин с Расписовым занимались корректурой карт. Штурманская боевая часть была готова к походу раньше других, и курсанты удостоились благодарности от командира. Через неделю лодка ушла в море на боевое дежурство, а практиканты остались на берегу. Уже успевший освоить особенности местного бытия лейтенант Смирнов оставил им ключ от квартиры и настоятельно рекомендовал в казармах не появляться. Как заповедь из его уст прозвучало: «Бойся Матюкова!»

Собрав нехитрые пожитки, практиканты вышли из казармы. Вой сирены и непонятная суета вселяли тревогу. Навстречу по дорожке бежал матрос с тяжеленым мешком на спине. Невысокий, с раскосыми глазами, на коротеньких кривых ножках, он скорее катился, чем бежал. Афанасьев перегородил ему дорогу и напустил важности на лицо.

– Боец, фамилия?!

Тот растерялся, но мешок не бросил.

– Матроса Кишкирдыков!

– Куда направляетесь?!

– Ученья тиля.

– Что в мешке?

– Консерьва рибный в рассортименте.

Из-за угла показались санитары с носилками, Афанасьев вошел в раж.

– Санитары, ко мне!

Те, видя перед собой человека в фуражке и с широкими лычками на погонах, на всякий случай подбежали. У Афанасьева воинственно топорщилась черная щетка усов.

– По условиям учений матрос Кишкирдыков тяжело ранен, требуется немедленная медицинская помощь!

Как сын степей ни сопротивлялся, мешок у него отняли, а самого уложили на носилки. Подхватили мешок за четыре конца и трусцой побежали в сторону городка. На КПП дорогу заступил дежурный.

– Кто такие?!

– Главный старшина Афанасьев, учения тыла!

– Что в мешке?

– Консервы рыбные в ассортименте.

– Да? Ну проходите.

Полмешка в этот же день поменяли на литр шила. Жизнь заиграла новыми красками. По телевизору транслировали открытие Олимпийских игр.

Добытая гоп-стопом снедь быстро закончилась, и курсанты перешли на подножный корм, благо было лето и сопки изобиловали ягодой. Как шутили местные – лето здесь долгое и теплое, и в этот день нужно успеть искупаться. Собирали в основном морошку, черника только начинала, зато было много дымники. Аборигены обходили ее стороной, хотя она была приятного кисло-сладкого вкуса. В чем секрет, ребята поняли только вечером, доев последние ягоды в ведре. Дымника пучила и провоцировала мощное газоотделение с нестерпимым запахом пепелища, видимо, за это и получила такое милое название.

Было решено – лучше умереть с голоду, но в казармах не появляться. Нужно было как-то жить, а навыков к гражданской жизни у курсантов не так много. Недолго думая, решили промышлять циклевкой паркета. Написали объявления и расклеили по подъездам соседних домов.

Утром следующего дня к ним постучали, на пороге стояла дородная дама лет тридцати пяти.

– Это вы, что ль, паркет циклюете?

– Мы.

– А сколько берете за метр?

К такому повороту они готовы не были. Обрадовавшись первому заказчику, Афанасьев с ходу продешевил:

– По рюмочке нам и накормите.

Хозяйственная баба сразу поняла свою выгоду.

– Я живу в соседнем доме, квартира 12, на третьем этаже, сегодня и приходите.

– Только учтите, нам понадобится кипяток и ветошь.

Дело было за малым, нужно было добыть щетку и мастику. Битых стекол в городке хватало, а вот за щеткой и мастикой нужно было идти в казармы. Бросили на морского, не повезло Елдырину. Туда он добрался без происшествий и даже добыл новую щетку и полбанки мастики, бессовестно пообещав молодому доверчивому мичману, что завтра вернет. Обратный путь был не так прост. На полдороге к городку он увидел несущуюся на него черную «волгу», вспомнил смирновскую заповедь, но спрятаться не успел. Взвизгнув тормозами, подняв клубы пыли, машина остановилась рядом с ним. Из машины вышел командующий флотилией вице-адмирал Матюков. Адмирал был уважаемым подводником и, несмотря на чин, из морей не вылазил, к тому же он был потомственным моряком. Дед его служил старшим кондуктором броненосца «Андрей Первозванный», а отец закончил службу контр-адмиралом.

Матюков изучал существо с банкой и щеткой в руках, бесцельно шатающееся средь бела дня.

– Курсант, фамилия?!

– Курсант Елдырин!

На секунду адмирал расслабился и позавидовал: «Мне б такую фамилию, неизвестно, кто бы сейчас флотом командовал», – но дедовские гены взяли верх.

– Трое суток ареста!

– Есть трое суток ареста!

Машина умчалась, а Елдырин продолжил путь, уже ничего не боясь и ни от кого не прячась. На подходе к городку его остановил патруль, предваряя ненужные вопросы, он с гордостью доложил:

– Курсант Елдырин, арестован на трое суток командующим флотилией, следую за аттестатом.

Старший патруля смотрел на него с уважением, ведь сам Матюков арестовал. Но на всякий случай дал острастку:

– Следуйте, разболтались тут!

Докладывать о взыскании было некому, и Елдырин, понимая, что с адмиралом ему вряд ли еще придется встретиться, об инциденте забыл.

В квартире № 12 их уже поджидали хозяйка в коротком халате, подчеркивающем увядающие прелести, и выварка с кипятком и старой простынью, порванной на четыре части. Чтобы не пачкать робу, разделись до трусов, Расписов встал на четвереньки и внимательно рассматривал паркет. За его плечами были километры отциклеванного паркета, и он со знанием дела поглаживал дощечки, уложенные елочкой, определяя направление волокон. Наверное, точно так же триста лет назад оглаживал заготовки будущих скрипок Андреа Гварнери.

Паркет был в ужасном состоянии, дело в том, что местные хозяйки рассматривали гарнизонное жилье как временное и в лучшем случае иногда возили по паркету мокрой тряпкой.

Циклевать нужно было прихожую и коридор, для начала их освободили от вешалки с инвентарным номером и коробок с разным нужным хламом. Паркет залили кипятком, дерево впитывало его с характерным звуком, так усваивается пиво, залитое в организм с бодуна. Из кучи битых стекол Расписов выбрал осколок с длинным, кривым, как ятаган, сколом. Работа началась, циклевали втроем, Афанасьев, с первого курса числящийся в начальниках, ничего в этом деле не понимал, и его определили в подсобники.

Через два с половиной часа циклевка закончилась, и Афанасьев промел коридор. Хозяйка очень удивилась, увидев девственный цвет паркета. Нанесли мастику и сели передохнуть. С кухни доносился сводящий с ума запах жареных котлет и картошки, а где-то южнее, в районе пятьдесят пятой параллели, шли Олимпийские игры.

Афанасьев устал меньше других, и финальное доведение паркета доверили ему. Он старательно тер паркет щеткой, за ним образовывалась полоса глубокого янтарного цвета, подчеркивающего структуру дерева. Довольная хозяйка то и дело переводила похотливый взгляд с паркета на мускулистую задницу Афанасьева.

Работа была сдана, стол накрыт, по телевизору показывали награждение советских гимнастов. Выпив в меру и наевшись без меры впрок, стали прощаться, раскрасневшаяся хозяйка дала пять рублей на мелкие расходы. Она облизывала недвусмысленным взглядом ничего не подозревающего Афанасьева.

– А ты, чернявенький, останься, поможешь мне убраться.

Рано утром вернулся Афанасьев, он активно шарил в холодильнике и мешал сладкому утреннему сну. Давыдкин не выдержал:

– Тебя что, завтраком не накормили?

– Нет, я кран в ванной починил и сбежал.

– Как тетка-то?

– Не напоминай! Потрогай здесь, погладь там – не баба, а лампа Алладина.

Молва о них прокатилась по поселку, как взрывная волна. Очередь стояла на неделю вперед, каждый день они работали и имели неплохой приварок, шилу предпочитали благородные напитки, добываемые хозяйками в недрах военторга. И все бы ничего, да был один нюанс – нужна была характеристика за практику, а где ее взять, если лодка в море? Конечно, такие случаи предусматривались, характеристику можно было получить в отделе кадров, но их-то уже две недели никто не видел.

К встрече с кадровиком готовились как к первому прыжку с парашютом. Идти сдаваться решили после обеда. Когда начальник сыт, девяносто процентов его энергии уходит на переваривание пищи, сознание затуманивается, рефлексы притупляются, и клонит ко сну.

Именно в этот момент практиканты и постучали в дверь кабинета замначальника отдела кадров. Афанасьев просунул голову в проем и негромко, чтоб ненароком не взбодрить, проворковал:

– Товарищ капитан III ранга, разрешите?

Сильно немолодой кадровик осоловело рассматривал просочившихся в его кабинет курсантов. Пища дошла до двенадцатиперстной кишки, началось активное смешивание ее с желчью и усвоение питательных веществ организмом. Ему было трудно включиться в происходящее, нейроны продолговатого мозга уже включили фазу торможения.

Давыдкин медленно положил перед ним четыре листка бумаги, исписанных корявым почерком, и на мотив колыбельной пропел:

– Вот характеристики, нужно вам их подписать.

Борясь с природой, кадровик без всякой агрессии поинтересовался:

– А почему я?

– Товарищ капитан III ранга, так больше ж некому.

Кадровик занес красивую перьевую ручку над стопкой характеристик и замер. Пауза становилась театральной, и Расписов пошел с козыря:

– А хотите мы вам дома паркет отциклюем?

– Мне уже какие-то умельцы неделю назад отциклевали, когда я был на дежурстве, да еще кран в ванной починили.

Афанасьев густо покраснел. Из репродуктора лилась олимпийская песня – «…До свиданья, наш ласковый мишка…», Олимпиада заканчивалась, а с ней, к счастью, и практика.