Если у В. Кириллова представлен собирательный образ единого матроса-мессии, то у И. Садофьева, мессия каждый из матросов, ни больше, ни меньше…
* * *
Не могла обойтись матросская революционная поэтика и без традиционного сюжета о гибели молодого матроса-героя и рыдающей о нем одинокой старушки-матери.
Жалостливые стихи о погибшем матросе и ждущей его бедной матери всегда трогали душу моряков. Вспомним хотя бы знаменитую песню о кочегаре:
…Напрасно старушка ждет сына домой,
Ей скажут – она зарыдает,
А волны бегут от винта за кормой
И след их вдали пропадает…
Данный сюжет традиционен, как для морской поэзии всех времен, так и для поэзии блатной, с той лишь разницей, что в последнем случае главным героем является обычно молодой красавец-вор. В данной тематике, но с революционным оттенком, отметился поэт Н.А. Клюев, написавший в 1918 году стихотворение-песню «Матрос»:
Грохочет Балтийское море,
И, пенясь в расщелинах скал,
Как лев, разъярившийся в ссоре,
Рычит набегающий вал.
Со стоном другой, подоспевший,
О каменный бьется уступ,
И лижет в камнях посиневший,
Холодный, безжизненный труп.
Недвижно лицо молодое,
Недвижен гранитный утес…
Замучен за дело святое
Безжалостно юный матрос.
Погиб он в борьбе за свободу,
За правду святую и честь…
Снесите же, волны, народу,
Отчизне последнюю весть.
Снесите родной деревушке
Посмертный, рыдающий стон
И матери, бедной старушке,
От павшего сына – поклон!
Рыдает холодное море,
Молчит неприветная даль,
Темна, как народное горе,
Как русская злая печаль.
Плывет полумесяц багровый
И кровью в пучине дрожит…
О, где же тот мститель суровый,
Который за кровь отомстит?
В сравнении с кирилловскими «альбатросами», клюевский, замученный юный матрос получился скорее трагическим, чем героическим, а потому и оказался менее востребованным слушателями в бушлатах.
Писатель Всеволод Вишневский, сам выходец из среды революционных братишек, писал о поэзии, воспевающей матросов революции: «Новые темы приносили с собою в поэзию люди, поднявшиеся к революционному действию из самых глубоких народных пластов. Никогда, в частности, не были так активны в области литературного творчества матросы. Появление после Февральской революции 1917 года флотских журналов и газет („Волна“ и др.), сразу дало возможность широко печататься десяткам революционных литераторов-самоучек с флота. Журналы и газеты того времени полны воинственных, по большей части романтических стихотворений, рассказов, призывов. Двухвековой гнет, пытки, бесправие, казни – все слетело, как вырванный паром фланец, и наружу с ревом хлестал поток энергии и мести… Писали тогда всюду, куда только ни забрасывала борьба». (Вс. Вишневский, О литературной группе Балтфлота. – «Красный Балтийский флот», 1933, 17 августа).
* * *
Своеобразным «переходным стихотворением» от романтики анархиствующей братвы к трудовым будням стойких защитников интересов партии большевиков, является стихотворение известного поэта Михаила Светлова 1927 года «Пирушка».
В ней красочно описана основательная пьянка матросов-чекистов. Суть стихотворения такова – герои ЧК устали от расстрелов врагов революции и поэтому имеют полное право расслабиться. Да, они сегодня крепко пьянствуют, но завтра, протрезвев, снова будут яростно защищать завоевания Октября:
Пробивается в тучах
Зимы седина,
Опрокинутся скоро
На землю снега, —
Хорошо нам сидеть
За бутылкой вина
И закусывать
Мирным куском пирога.
Пей, товарищ Орлов,
Председатель Чека.
Пусть нахмурилось небо,
Тревогу тая, —
Эти звезды разбиты
Ударом штыка,
Эта ночь беспощадна,
Как подпись твоя.
Пей, товарищ Орлов!
Пей за новый поход!
Скоро выпрыгнут кони
Отчаянных дней.
Приговор прозвучал,
Мандолина поет,
И труба, как палач,
Наклонилась над ней.
Льется полночь в окно,
Льется песня с вином,
И, десятую рюмку
Беря на прицел,
О веселой теплушке,
О пути боевом
Заместитель заведующего
Запел.
Он чуть-чуть захмелел —
Командир в пиджаке:
Потолком, подоконником
Тучи плывут,
Не чернила, а кровь
Запеклась на штыке,
Пулемет застучал —
Боевой «ундервуд»…
Не уздечка звенит
По бокам мундштука,
Не осколки снарядов
По стеклам стучат, —
Это пьют,
Ударяя бокал о бокал,
За здоровье комдива
Комбриг и комбат…
…………………….
Ну, а ты мне расскажешь,
Товарищ комбриг,
Как гремела «Аврора»
По царским дверям
И ночной Петроград,
Как пылающий бриг,
Проносился с Колумбом
По русским степям…
М. Светлов лишь немного приоткрыл дверь в быт матросской революционной вольницы, но не более того. Более откровенно отзываться о недостатках матросов (а тем более, матросов-чекистов!) было небезопасно.
* * *
Особое место в революционной матросской поэзии занимает стихотворение Максимилиана Волошина «Матрос» (из цикла «Личины»), написанное им 19 июня 1919 года.
Бытие, как известно, определяет сознание. Может именно поэтому стихотворение Волошина откровенно диссонирует со всеми остальными панегириками в адрес матросов революции. Дело в том, что подавляющее большинство поэтов, восторженно писавших о революционных матросах, жили на территории, контролируемой Советской властью или же писали свои стихи уже после победы Советской власти в Гражданской войне. С Волошиным ситуация совершенно иная. Своего «Матроса» он написал в белогвардейском Крыму, а потому ему не надо было, ни в чем притворятся, наоборот, именно такой образ матроса и был востребован тогдашней Крымской властью:
Широколиц, скуласт, угрюм,
Голос осиплый, тяжкодум,
В кармане – браунинг и напилок,
Взгляд мутный, злой, как у дворняг,
Фуражка с лентою «Варяг»,
Сдвинутая на затылок.
Татуированный дракон
Под синей форменной рубашкой,
Браслеты, в перстне кабошон,
И красный бант с алмазной пряжкой.
При Керенском, как прочий флот,
Он был правительству оплот,
И Баткин был его оратор,
Его герой – Колчак. Когда ж
Весь черноморский экипаж
Сорвал приезжий агитатор,
Он стал большевиком, и сам
На мушку брал да ставил к стенке,
Топил, устраивал застенки,
Ходил к кавказским берегам
С «Пронзительным» и с «Фидониси»,
Ругал царя, грозил Алисе;
Входя на миноноске в порт,
Кидал небрежно через борт:
«Ну как? Буржуи ваши живы?»
Устроить был всегда непрочь
Варфоломеевскую ночь,
Громил дома, ища поживы,
Грабил награбленное, пил,
Швыряя керенки без счёта,
И вместе с Саблиным топил
Последние остатки флота.
Так целый год прошёл в бреду.
Теперь, вернувшись в Севастополь
Он носит красную звезду
И, глядя вдаль на пыльный тополь,
На Инкерманский известняк,
На мёртвый флот, на красный флаг,
На илистые водоросли
Судов, лежащих на боку,
Угрюмо цедит земляку:
«Возьмём Париж… весь мир… а после
Передадимся Колчаку».
В стихотворении М. Волошина нет никаких метафор и иносказаний. Он рисует портрет с натуры и показывает революционного матроса таким, каким видел его в Крыму в годы Гражданской войны. Надо ли говорить, что, пережившего несколько массовых казней, устроенных черноморскими матросами, Волошин являет нам образ полупьяного («взгляд мутный») патентованного убийцы и садиста («на мушку брал да ставил к стенке, топил, устраивал застенки»). Не случайно же у матроса в кармане, наряду с браунингом, имеется и бандитский заточенный напильник!
Помимо этого Волошинский матрос предстает еще и омерзительным мародером («громил дома, ища поживы, грабил награбленное…»). А чего стоят «браслеты, в перстне кабошон и красный бант с алмазной пряжкой»!
При этом в данном описании нет никакой аллегории! Все это Волошин видел собственными глазами.
При этом, обвешанные золотом и прочими побрякушками матросы, были тогда скорее нормой, чем исключением. Из воспоминаний генерал-лейтенанта М.Д. Бонч-Бруевича о матросском отряде Павла Дыбенко в 1918 году под Нарвой: «Отряд Дыбенко был переполнен подозрительными „братишками“ и не внушал мне доверия; достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами…» Что перламутровые пуговицы на клешах, что красный бант с алмазной пряжкой – стиль везде един и это стиль мародера-анархиста.
При этом М. Волошин прекрасно понимает, что его матрос вовсе не идентичен Советской власти и не является ее олицетворением. Он сам по себе. А потому, получив все, что только желал, и став начальником «с красной звездой», матрос уже мечтает о том, как бы снова переметнуться к Колчаку, чтобы продолжить столь полюбившуюся ему бузу.
В антологии революционной морской поэзии еще одним совершеннейшим особняком стоит и «революционное стихотворение» Николая Тихонова «Баллада о гвоздях».
В советское время не было такого школьника, который не знал бы этого стихотворения из школьной программы и в особенности знаменитого заключительного двустишья:
Гвозди б делать из этих людей:
Крепче б не было в мире гвоздей…
«Баллада о гвоздях» традиционно считалась и до сегодняшнего дня считается едва ли не самым революционным морским стихотворением, «стихотворением о революционном долге». Именно они (моряки революции), якобы, и есть те самые «гвозди», крепче которых в мире ничего не существует. Но так ли это? На сам же деле, при внимательном прочтении баллады, возникает много вопросов, которые никак не укладываются в революционную схему. На самом деле текст баллады более чем странен. Итак, вспомним его еще раз:
Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стер с лица.
«Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»
Сухими шагами командир идет.
И слова равняются в полный рост:
«С якоря в восемь. Курс – ост.
У кого жена, брат —
Пишите, мы не придем назад.
Зато будет знатный кегельбан».
И старший в ответ: «Есть, капитан!»
А самый дерзкий и молодой
Смотрел на солнце над водой.
«Не все ли равно, – сказал он, – где?
Еще спокойней лежать в воде».
Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен. Спасенных нет».
Гвозди б делать из этих людей:
Крепче б не было в мире гвоздей.
Да, автор утверждал, что написал свою балладу где-то в промежутке между 1919 и 1922 годами. Согласимся, что время написания баллады – это самое революционное время, однако на этом вся революционная составляющая баллады и заканчивается. Во-первых, в произведении нет упоминания, ни о революционных матросах, ни и о каких-либо матросах вообще. Более того, обреченным на смерть экипажем корабля командуют не комиссары, а старорежимные офицеры, а руководит всей самоубийственной операцией самый настоящий адмирал.
Но и это не все! В «Балладе о гвоздях» нет даже признака национальности моряков, а слово «кегельбан» вообще уводит куда-то из России в буржуазную Европу. С одинаковым успехом балладу можно соотносить с подвигами английских, французских или немецких моряков в годы Первой мировой войны. Из текста баллады не ясно даже, во имя чего погибли храбрые моряки! За «знатный кегельбан» или все же за революцию? Поэтому, в принципе, балладу можно трактовать, как кому вздумается, и как героизацию жертвенности или, наоборот, как признание бессмысленности человеческих жертв на войне.
А совершенный подвиг можно считать, как подвигом во имя революции, так и подвигом во имя контрреволюции. Кстати, въевшиеся в память строки: «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей» могут быть достаточно опасны, если из поэтического афоризма становятся доктриной. Ведь были, как гвозди для Ноева ковчега, так и гвозди для ладоней Христа. Ну, а от этих последних гвоздей не так уж далеко и до трактовки людей как «винтиков государственной машины»…
Вообще надо понимать, что в ранних стихах Н. Тихонова Первая мировая война и Гражданская неразрывно слиты в единое целое. Главное отличие Тихонова от других поэтов революционной эпохи, как раз и состоит в том, что у войны, написанной им, днем с огнем не сыщешь никакой классовой идеологии.
Многие стихи Н. Тихонова могли быть написаны и царским офицером, и революционным матросом, и красным командиром («Дезертир», «Песня об отпускном солдате» и т. д.). Нет ни намека на то, чей это дезертир и на чьей стороне этот отпускной солдат. Не упоминаются ни погоны, ни петлицы, ни кокарды, ни звездочки на фуражках. А потому, как бы нам традиционно не хотелось, чтобы твердыми «как гвозди» именовались именно революционные моряки, в реальности автор баллады имел в виду что-то иное…