Я не встречал больших акул. Правда, в Черном море не обитают хищные акулы, но Олег рассказывал, что как-то загарпунил катрана, метра на полтора и даже больше. Но я видел только балыки, которые болтались на веревке на баке пожарного катера, самих акул так и не довелось. Кешик часто по пятницам выдавал приказ: то обеспечивать оперативный режим, то еще что-то, а то просто выходили в море, бросали якорь в какой-нибудь точке и ловили пикшу. По пятницам в штабе читка приказов. Собирают всех офицеров и начальники начинают изгаляться. Вот Кешик и не любит в штабе появляться по пятницам. Рыбу ловить интереснее. Я однажды попробовал. Дали мне в руки бамбуковое удилище с голыми крючками и сказали, что достаточно просто крючки в виду опустить. Я не поверил, подумал, что это – сказка про волчий хвост. Но тут бамбук изогнулся, меня охватил азарт, я рванул удилище вверх и увидел, что пять или шесть серебристых рыбок уже болтаются на крючках. Во, дела! Забросил эту гирлянду на палубу: матросы тут же поснимали пикшу с крючков, и я снова закинул голую снасть в воду. Прекрасно! Стоим в видимости берега, дышим чистым воздухом, за бортом чистая вода, а море – сплошная манящая даль. Правда, подгребать к этому раю на наших дизелях нужно минут сорок. Это точно. Сначала выбирались из акватории порта, а там известна прозрачность воды, далее нужно два рукава течения Риони. Вода в них бурая, на ней всякие отбросы, полиэтиленовые пакеты, тучей вьются чайки и пожирают все съедобное, нечистотами разит, и уж потом вода становится чистой, радует глаз. Я любил эти точки, в стороне от речного выброса. Кроме ловли рыбы мы часто погружались с аквалангом. С аквалангом я справлялся легко, это не поточно-декомпрессионная камера, в которую нужно лазить ежемесячно. Тренировка к действию азотного наркоза, чтоб этих руководителей подняло. Подумаешь, наркоз. А если пузырь останется в организме и закупорит какую-нибудь артерию в позвоночнике? Что тогда? Кто будет такого на колясочке возить? Я помню, как меня хотели испытать. На водолазном судне засунули в декомпрессионную камеру и стали нагнетать давление. Но я дурак, что ли? Это ж до ста метров опустят, потом сиди и жди, когда тебе весь воздух из этого железного гроба выпустят. Я стал стучать обеспечивающим, чтоб выпустили меня, пока не стал режим действовать. Выпустили, шутники, и говорят:

– Док, мы хотим убедиться, что ты не спасуешь, когда придется в камере с закессоненным сидеть.

Вот дурни, проверить решили, и кого!

– Когда надо, просижу! – ответил я. – Пока не стану, зачем рисковать?

Отстали от меня в тот раз, правда, Кешику нажаловались, что я отказался проходить тренировку на устойчивость к азотному наркозу. Кешик меня в кабинет и говорит:

– Что, не знаешь, тебе ежемесячно положено в камеру ходить? Кроме того, за эти спуски ты получаешь деньги. Тебе что, денег не нужно?

– Не нужно, – сказал я, – кроме того, тот, кто хорошо переносит алкоголь, хорошо переносит и азотный наркоз.

– Ты что, серьезно? Откуда такие сведения?

Кешик явно не поверил, что меня удивило, ведь по водолазному делу Кешик должен знать все. Пришлось показать конспект, в который когда-то выписал и эти данные из медицинского реферативного журнала. Кешик на радостях послал меня за ста граммами «шила», а водолазам приказал оставить меня в покое. Так что от камеры я отвертелся. С аквалангом погружался с большой охотой – опускают на шланговом варианте, значит, если начнешь тонуть, то выдернут на поверхность в любом случае. Акваланг в воде становился почти невесомым, а вода чистая и дно песчаное, создается впечатление, что ты в бассейне. Песок на дне лежит волнами, водорослей нет, и только крабы ползают да проносятся стайки рыбок. Воздух из дыхательного автомата, громко булькая пузырьками, рвется на поверхность. Красота, даже голова не кружится. У меня вообще часто кружится голова. Как-то подошел к зеркалу, смотрю на свое отражение, а голова кругом идет. Но как только притронулся к стеклу, головокружение тут же исчезло. Тут я сообразил, что зеркало раскачивалось. Под водой можно вверх ногами плыть и ничего. Ведь по составу солей кровь такая же, как морская вода, значит – родная стихия.

В начале осени стояла отличная погода, и каждую пятницу Кешик выводил водолазное судно в точку на оперативный режим. Оперативный режим, один смех, нужно проплыть под днищами кораблей и убедиться, что никто не поставил мину. Какая к черту мина? Кому наши суда нужны? Я понимаю, где-нибудь в ЮАР мины цепляют, а у нас зачем? Хотя Олег как-то на полном серьезе рассказал, что видел ласты удирающего турецкого диверсанта. Трепло, он узнал ласты турецкою диверсанта только по одному признаку – таких в продаже не встречал. Чудак, все ему опасность войны мерещится. Да и зачем турецкому диверсанту выгребать почти сто миль от границы, чтоб в мутных потоках Риони искупаться? Нет, врал Олежек, хотя не трепло.

Но погода в начале осени в этих дурацких краях действительно прекрасная. Ни дождей, ни ветров, ни, самое главное, комаров. Да, совсем забыл, ведь к этому времени уже цитрусовые созревают. Это значит, что начинаются комиссии. Одна за другой, одна за другой. Вот и той осенью к нам навалила комиссия, сразу несколько человек. По мою душу приехал маленький такой, щупленький подполковник. То ли язвенник, то ли хронический алкоголик, я так и не разобрался толком. Ведь с момента первой нашей встречи коллега все клянчил у меня атропин, хотя знал, бестия, что этот препарат относится к группе «А» и просто так его не выдать. Но я нашел выход из положения – отдал ему ампулы россыпью, чтоб не видел, что они просроченного срока годности. В общем, атропин я достал проверяющему, подумал, что, может, язва действительно донимает, начпо очень удивился, когда увидел, в каких дозах почтенный товарищ поглощает все, что по крепости выше 40 градусов. Вот и думай, что у мужика за диагноз?

Сначала эта комиссия проверила бригаду. После проверочки каждого корабля члены шли по пирсу, растянувшись цепочкой, и создавалось впечатление, что у каждого пуля в голове, так они мелко перебирали ногами, поглощая пространство. Потом комиссия потратила несколько дней на затаривание цитрусовыми, тут уж я не оплошал, опыт был, и грузовик от пожарников оказался в распоряжении комиссии, а это значило, что закупить можно цитрусовые в каком-нибудь селении, где подешевле. И уж потом комиссия приступила к проверке нашей группы АСС.

Я, помнится, был вызван к своему проверяющему. Комиссию разместили в каютах на водолазном судне, и я шел в сумерках по пирсу, фляжка со спиртом у меня была под тужуркой и немного оттопыривала внутренний карман. И надо же, нарвался на одного из комиссии. Был среди них такой – капитан второго ранга, упертый дядя, с пулей в голове, в цепочку вместе с остальными не выстраивался, и вообще, его почти не было видно, по-настоящему мужик проверял. Так вот, иду я по пирсу, вдруг, слышу, зовет этот капитан второго ранга меня:

– Товарищ лейтенант, подойдите!

Я подошел, доложился, как положено. А он похлопал ладонью по моему оттопыренному карману и говорит:

– Что, лейтенант, уже понял службу, идешь членов комиссии ублажать?

Я еще подумал, что он издевается перед тем, как вызвать к командиру, поэтому и ответил:

– Никак нет, товарищ капитан второго ранга, иду обрабатывать операционное поле по методу Спасокукотского-Кочергина, другие асептики кончились.

– Какое поле? Кому? – не понял капдва.

– Операционное поле в кубрике личного состава, он у нас на торпедной барже размещен. Разрешите?

Капдва повертел головой и говорит:

– Ну, извини, брат, а я думал, что наших идешь ублажать.

– Никак нет, товарищ капитан второго ранга, иду работать, среди личного состава эпидемия рожи.

В общем отбрехался на первый раз. Но дальше что делать? Я действительно прошел до самой баржи, повертелся у трапа, а когда капдва повернулся ко мне спиной, я быстро шмыгнул через брекватер и затаился в зарослях куги, которую так смачно коровы поедали. Хорошо, что коров уже не было, а то вечно под самым брекватером разлягутся непарнокопытные, жвачку жуют, а то начинают бодаться. Сижу на песке и вижу, что капдва побродил по пирсу и пошел в сторону дивизионов. Ну, думаю, пронесло, раз на дивизионы пошел, это надолго, там столько проверять, что и года не хватит. Вновь перелез я через брекватер и уже открыто, не таясь, пошел на водоналивное судно в каюту «моего» проверяющего. Подошел, стукнул для порядку пару раз, в ответ тишина. Я тихонько дверь толкнул, вижу, сидит за столом подполковник и спит, а голову прислонил к переборке. Я тогда вошел, притворил поплотнее дверь и о переборку над самым ухом проверяющего ногой постучал. Подполковник открыл глаза и долго ворочал глазами. Когда его взгляд стал осмысленным, внимательно посмотрел на меня и закричал:

– О! Доктор! Коллега!

Я поставил перед ним фляжку.

– Так, хорошо, теперь слетай в тринадцатую каюту и позови всех наших сюда! – приказал подполковник.

Я не поленился, сбегал в тринадцатую и позвал еще двух капразов.

Только все мы уселись за стол, как вошел Кешик. Действительно, у кого нюх на спиртное, всегда появляется вовремя. Кешик с порога спросил:

– Нашего дока проверяли?

– Проверил, все у него в порядке, в акте будет отражено, не волнуйся.

И началось. Я, было, подкинул мысль, что один из комиссии недоволен тем, что, по его мнению, комиссию ублажают. На что самый потасканный с виду капраз ответил:

– Решает не он, а председатель комиссии.

Но у меня чего-то на душе муторно стало. При первой же возможности выскочил из каюты.

Подполковника я увидел лишь через несколько дней, когда вся комиссия уже собралась и ждали машину для загрузки приобретенного багажа. «Мой» проверяющий стоял с серым лицом и тусклыми глазами, его вроде как знобило. Увидев меня, он быстро подошел и спросил:

– У тебя есть атропин?

– Я же вам давал, целую упаковку.

– А, да, правильно, я забыл, извини, – и отошел в сторону.

На этом очередная комиссия закончилась.

Вроде можно было отдохнуть, но буквально через несколько дней после комиссии в часть нагнали переподготовщиков, чтоб их подняло! Тут на беду Олега откомандировали для какого-то дурацкого расследования, и остались в части только мичманы да я с Кешиком из офицеров, замполит ведь не в счет, он учить никакому делу диверсантов не станет, не входит это в его обязанности.

Кешик, недолго думая, обязал меня составить план переподготовки и назначил приказом ответственным за выполнение плана. Что было делать? Ну, почитал я грузинам лекции про водолазную медицину, ну, рассказал про подводное снаряжение, ну, попугал кессонной болезнью, а дальше что? Тут вижу, исчезают потихоньку из части переподготовщики, и на построениях мне кричат, что Кешик отпустил. Присмотрелся я и вижу, по утрам закрывается Кешик с кем-нибудь из переподготовщиков в водолазном посту и вылезает из него к обеду пьяный, как лорд. Потом, естественно, я кого-то недосчитываюсь в строю.

Надоело мне такое положение. Я еще подумал, что хватит болтать про нервный синдром высоких давлений, лучше сделать то же, что и Кешик, но не так утилитарно. В общем, я сделал так: с утра объявил, что сегодня приступаем к практическим занятиям с аквалангом, тема: отработка дыхания в акваланге на трапе.

Посмеялись переподготовщики, может, не поняли, что я сказал, ведь ребята в основном были из Батуми и прилегающих селений. Но после завтрака загнал я всю эту нестриженую массу на водолазный катер. Катер вывели на середину бухты, и там я стал показывать, что нужно делать. Надел акваланг, взял загубник в рот, спустился по трапу в воду и, держась за поручни, опустил голову в воду, только пузыри воздуха клубятся вокруг меня. Потом стал переподготовщиков загонять в воду. Но в воду никто не захотел. Пришлось зачитывать фамилии. У всех без исключения переподготовщиков имелись несомненные половые признаки – огромные черные усы, и стоило им надеть маску и опустить голову в воду, как под стекло начинала поступать вода, переподготовщик тут же пулей выскакивал на палубу. Никакие объяснения не смогли развеять этот страх. Я оборзел, стать кричать на них, но мокрые переподготовщики только жались друг к другу и наотрез отказывались лезть в воду. Тогда я объявил, что на сегодня занятия закончены, а завтра все начнем снова. Пришвартовались на свое обычное место, я пошел к себе. Сижу, значит, жду. В тот день никто так и не зашел. На следующий день я вновь выгнал водолазный катер в бухту и вновь выскакивали из воды переподготовщики с вытаращенными от ужаса глазами. А когда я отпустил их на берег, то увидел, что они между собой интенсивно шушукаются.

К вечеру вернулся из командировки Олег, закончил свое расследование. Кешик тут же ему состроил приказ, по которому за переподготовщиков теперь отвечал он. Но сами-то переподготовщики об этом не знали. Утром подходят ко мне двое и говорят:

– Доктор, нужно посмотреть прекрасный город Батуми?

Я говорю им:

– Сейчас спрошу у командира, подождите.

Зашел к Кешику и попросил добро на отсутствие в течение трех дней. Кешику что, Кешик разрешил.

Ну, я и поехал. Денег, правда, ни копейки не было. Но и билет достали переподготовщики, и все остальное. В Батуми мне выделили парня по имени Давид, он должен был меня опекать. Только, если честно, я почти ничего не помню. Назначили опекуном Давида, потом погыркали между собой о чем-то и разъехались. А мы с Давидом прямиком в духан. И пошло-поехало. Позже в тот духан явились другие переподготовщики, у одного из них была машина, и начались гонки по городу. Но дельфинарий мы не посетили, зато застряли на несколько часов на набережной, пили коктейли. Я, конечно, искупался в море, вода была теплая. Потом оказались в другом духане, и тут выяснилось, что о дельфинарии жалеть не стоит, дельфины чем-то больны, а закончилось все под утро в доме Давида, где за столом, уставленным прекрасными блюдами и вином, мы болтали о грузинском роке. Кто-то говорил, что лучший грузинский ансамбль – это «ВИА-75» Бардзинашвили. А кто-то рычал, что самый лучший грузинский ансамбль «Иверия». Я только делал умное лицо и боролся со сном. Лично мне все равно, какой ансамбль лучше. Все наши ансамбли играют плохой рок.

Спать легли под утро, только я не помню, когда именно, хотя за окном вроде уже светлело. Я проснулся поздно. Смотрю, нахожусь в какой-то огромной комнате, в которой стоит пять или семь кроватей. Это для гостей, я так понял. Тело ломало, как после болезни. Вышел из комнаты – оказался на огромной террасе второго этажа. Внизу хлопотали женщины, видимо, жена и мать Давида. Когда женщины меня заметили, то почему-то спрятались за колонну и стали за мной подглядывать. Я сделал еще несколько шагов, и стало страшно – плохо гнулись суставы. Такое впечатление, что начинался полиартрит. Сразу стало тоскливо, захотелось в Поти, домой, на квартиру, которую снимал у Важи. Но до Поти было ехать и ехать. Вообще-то, это жуткое чувство – быть одному в совершенно чужом городе. Нужно было как-то отвлечься от дурных мыслей и внезапно возникшей тугоподвижности в суставах. Я-то знал причину, почему суставы одеревенели, но не стану о ней говорить. Так вот, спустился я в сад из мандариновых деревьев. Смотрю, под деревом спит парень, что вчера громче всех хвалил ансамбль «Иверия». Я хотел пройти мимо, но парень проснулся.

– Привет, – сказал он.

Я ответил.

– Ну, как ты? – опять спросил он.

– Нормально.

– Мы все разошлись, когда ты сказал, что хочешь спать. А ты чего не в доме?

– Душно, не привык. Ты далеко живешь?

– Нет, на горе, – и указал пальцем на гору, что возвышалась рядом.

– Чем занимаешься?

– Служу.

– Как это?

– Армия.

– А почему здесь?

– Деньги дал. Полгода здесь. Когда проверка, то командир вызывает.

– А что тебя дома держит? Мать или отец болеет?

– Нет, деньги дал.

– Откуда деньги?

– У нас сад в четыре раза больше этого. С этого – шесть соток, только двадцать тысяч в год можно взять. Ну, сборщикам три-четыре, остается мало! Мы берем тридцать-сорок.

– По сколько продаете?

– Зачем, сдаем по двадцать-тридцать копеек. Да что мы, у нас в городе есть миллионеры – все закупают. А мы так, бедные люди.

Я помолчал немного, потом спросил:

– Сейчас куда?

– Подожди, Давид поехал, вернутся на машине.

Я вновь помолчал немного.

– Что-то плохо мне после вчерашнего, – признался я.

– Так надо перекусить, – отозвался парень и предложил, уже обращаясь к женщинам, которых не было видно.

– Эй, дадыко, – и дальше залопотал по-местному.

Женщины накрыли стол прямо в саду, поставили бутылку, как потом оказалось, чачи, да не простой, а выгнанной из абрикосов. Я выпил рюмку и понял, что этот день закончится так же, как и предыдущий. Появился на машине Давид, опять мотались по городу, позже поехали в селение с поэтическим названием Ферия. Остановились в доме еще одного переподготовщика по имени Автандил. Опять вино, прекраснейший стол, и опять ничего не помню. Только утром очнулся и попросил Автандила отвезти на вокзал. Тогда и увидел, что едем по красивейшим местам. Автандил подливал масла в огонь, показывал места, где вчера гуляли, но я ничего не помнил, а если и помнил, то очень смутно. Внизу в долине виднелась река, я спросил, как называется, Автандил ответил – Чорох.

Я еще попытался вспомнить, что где-то читал про эту реку, но голова была тяжелая, как камень, я совершенно не соображал.

Боком мне выходило местное гостеприимство. На вокзале Автандил купил мне билет до Поти и сунул в карман червонец, так сказать, на дорожные расходы. И все. Больше в Батуми я никогда не бывал. Я трясся в пыльном автобусе, на остановках выходил на поиски пива, жажда мучила такая, что рта невозможно было открыть. Казалось, что внутренности натерли наждачной бумагой. Я сошел на очередной станции и, пока в автобус набивались очередные пассажиры, решил в магазине купить хотя бы бутылку воды, до того жажда мучила. Но не тут-то было – я забыл, что уже не гость. В общем, мне чуть не дали по морде, когда я начал права качать, кричать, чтоб никто не лез без очереди. На меня загыркали, и я понял, что может быть грустно, если не перестану привлекать всеобщее внимание, и отошел в сторону. Отошел я вовремя, в очереди сцепились в драке парни, и я побыстрее двинулся к автобусу, втиснулся в набившую его толпу.

Когда добрался до части, был почти полдень. Я зашел к себе и завалился спать. Но и поспать в тот день не удалось – затрещал телефон. Звонки не смолкали. Проклиная все на свете, поднялся с топчана, взял трубку. Звонил Кешик. И опять у меня все внутри затрепетало – оказывается, я уже понадобился начальнику штаба. «Опять, – думал я, – за что-нибудь фитиль всунут».

Надел форму и поплелся в штаб. Я так устал, что мне было наплевать, что со мной будет.

На проходной встретил этого проходимца, начальника медсклада, Виктора Петровича. Ох, сколько он у меня при получении медикаментов и спирта и того, и другого забирал! И ничего нельзя сделать, разве только – ничего совсем не получать. Придешь к нему на медсклад, а Виктор Петрович молча подсунет бумажку с перечнем дефицитных препаратов и смотрит. Когда я делаю вид, что ничего не понимаю, начинает объяснять:

– На себя выпиши, это начальник штаба взял. Понял?

– Почему я? – спрашиваю у Виктора Петровича. – Мне бы свое получить.

– Получишь, – начнет Виктор Петрович, – ведь мы выдаем, так сказать, из имеющегося в наличии. Понял?

Как тут не понять, ясно намекает, что если не выписать себе начштабовские дефициты, то не получишь даже положенного, а чем матросов лечить? Вот и вписываешь в свою заявку то, чего и не видел.

Я встретил Виктора Петровича и, как положено младшему, поприветствовал.

Петрович зачем-то морду отворотил.

– Ты чего? – говорю ему. – Не узнаешь?

– Узнаю, – буркнул Петрович. – Знаешь, чего тебя вызывают?

– Нет, – ответил я.

– Пороть будут!

– За что?

– Сейчас узнаешь, – подытожил Виктор Петрович.

В коридоре я вновь нагнал его и говорю:

– Может, все-таки расскажешь? – до чего мне надоел этот ублюдок. Кланяйся таким, а деваться некуда, одно слово – служба.

– За неприкосновенный запас. Не пополнены у тебя комплекты!

«Ого, – подумал я, – тут у меня должно быть все в порядке».

Виктор Петрович продолжал:

– Не пополнены комплекты твои. Предшественник ящики бросил открытыми и урыл. А кто пополнять будет?

– Виктор Петрович, почему вы на меня не вышли, сразу на начальника штаба? Решили бы вопрос.

– Поздно! Раньше нужно было шевелиться.

Вот гад, ни слова не сказал, а еще и виноват, что опоздал с пополнением. Я вздохнул и поплелся вслед за Петровичем.

Вошли в кабинет и Виктор Петрович начал, как по сценарию:

– Вот, не пополнены запасы, разбазарены комплекты К-1. Это перевязочные средства. Не знаю, как он будет восстанавливать. Но скоро проверка, так что пусть решает – платить или как?

Начштаба поерзал на стуле, посмотрел на Виктора Петровича и говорит:

– По истечении полугодия после передачи должности отвечает командир, а не врач, за всю эту вашу перевязку. Так что уладьте вопрос сами, без эксцессов. Все, можете идти.

Виктор Петрович что-то побурчал себе под нос и ушел из штаба. Я вернулся в кабинет и позвонил на медсклад.

– Послушайте, Виктор Петрович, – начал я, – давайте я подам дополнительную заявку и внесу в список то, чего не хватает! Идет?

На том конце провода что-то промычали, а потом, после паузы, Петрович ответил:

– Идет.

Я так и сделал.

Но до сих пор не пойму, зачем Петрович затеял весь этот цирк? Я-то знаю, что он торгует медикаментами. Известно, что один бинт стоит рубль, флакон пенициллина – три рубля и так далее. Знать одно, а участвовать – совсем другое. Но получается, я выписал дополнительной заявкой черт знает сколько перевязки, а когда стали вкладывать комплекты, то осталось много лишних бинтов. Но ведь бинты мои – я их выписал. Тут во мне такое взыграло. Взял я сумку, сложил все, что осталось от восстановления комплектов, пошел прямой дорогой в городскую аптеку. Зашел к директору и сказал:

– Возьмете оптом перевязку? – и открыл сумку.

– Сколько у вас? – спросил директор. – Я сейчас на прилавок все ваше выложу, бинтов в городе нет.

Я молча выложил все, что у меня было.

Директор пересчитал бинты, достал пачку купюр и протянул мне.

Я поблагодарил и направился к выходу.

– Послушайте, молодой человек, – сказал мне директор вслед, – если что еще заваляется, приносите.

Я ничего не ответил и вышел на улицу. Зашел в первый же духан, заказал кружку пива. До чего гадостное пиво в этом Поти! Взял я кружку пива и сел за столик в углу. Достал пачку купюр, что дал мне директор и стал считать. В пачке оказалось сто пятнадцать рублей. Вот так. Сейчас я уже не помню, было ли мне стыдно.