Как она появилась, не помню, по-моему, я ее встретил в первый раз все-таки в штабе, ведь она работала в отделе учета. Жены офицеров часто устраивались на работу в штаб: и к мужу поближе, и все события известны, а может, по каким-то другим причинам. Но в нашем штабе почти все женщины, всякие там секретарши, делопроизводители и все такое прочее, были женами офицеров. Скорее всего, в другое место невозможно было устроиться, вот и оказался штаб полностью оккупированным офицерскими женами. Но не в этом дело. Я наткнулся на нее в первый раз все-таки в штабе, в другом месте не могло это случиться. Шел по коридору, а коридор узкий и длинный, как тонкая кишка, смотрел по своему обыкновению под ноги себе и натолкнулся на женщину. Вообще-то, у меня есть дурная привычка задумываться во время движения. Вот задумаюсь, и все окружающее для меня исчезает. Не знаю, отчего это. Так вот, я задумался и наскочил на нее, а она легонько толкнула меня в плечо, и когда я очнулся, улыбнулась и склонила голову набок. Потом вытянула губы трубочкой, как будто собирается выплюнуть конфету, и говорит:

– Ой! Какой молоденький лейтенантик!

И тут же в смех ударилась, как будто произнесла самый известный монолог Райкина. Я еще подумал: «Вот дура!». Но, посмотрев ей вслед, понял – фигура у нее, что надо. А как она вышагивала! Это надо видеть. Будто у нее моторчик в этом самом месте, все там шасть-шасть, черт меня подери! В общем, она шла не так, как местные представительницы, поступью носорога, а будто летала над полом, натертым мастикой и оттого блестящим под светом этих дурацких ламп искусственного освещения.

Я, конечно, размечтался, что было бы неплохо с этой женщиной, и все такое. Я всегда мечтаю об этом, стоит какой-нибудь женщине мне понравиться. Конечно, я этим женщинам не говорю, что они мне нравятся, но мечтать разве запретишь?

Вот тогда я начал мечтать. Что да как, и все такое прочее – у каждого своя программа. А потом, я сейчас точно знаю, что специально подстраивала, она стала появляться на территории бригады. Через некоторое время я вообще стал ее встречать возле своего кабинета: то она тащила необъятную кипу бумаг, то болтала возле моих окон с нашими женщинами из АСС – и все посматривала на окно моей амбулатории. Я как-то вышел, будто по делу, а она тут как тут:

– Ой! Какой молоденький лейтенантик! А меня полечить надо.

Вот дура – с такой походкой, как у нее, лечить нечего. Но она оказалась не дурой, как я подумал поначалу, как-то незаметно получилось, что она стала ходить ко мне в амбулаторию на уколы. Приносила ампулы со стертыми надписями, но я-то понял, – витамины. Я втыкал иглу в ее пухленькие ягодицы, а она не торопилась одеваться, все изображала боль. Я как-то не торопился отвернуться после инъекции. Был обеденный перерыв, то есть поблизости никого не было, ну и начал я с ней лизаться. Я всегда стараюсь завести женщину, прежде чем сблизиться, а тут получилось все наоборот. Может, мне просто надоело держать себя в руках? И вообще, нужно отметить, что она была старше меня и опытнее, хотя теоретически я знал все, как мне казалось, но тут подумал, что, может, она меня чему-нибудь новому научит? Всякое бывает. Мне один корешок рассказал, как нарвался он на такую подругу. Когда дело дошло до этого самого, она упала на пол и стала орать:

– Бей меня, или умру!

Может, врал корешок?

Потом, когда мы оделись, я, наконец, спросил имя. Фамилию я знал, она была женой капитана третьего ранга Подметельского. А вот имени не знал.

– Маша, – сказала тогда она.

– Маша так Маша, – ответил я.

– Чем тебе не нравится мое имя?

– Нравится, почему не нравится? – ответил невпопад я и сделал грустное лицо, непонятно зачем. Так часто я делал – скорчу рожу, да не ту, что нужно в конкретном случае, да уже поздно, и выглядишь как дурак. Вообще-то, я плохой физиономист, вот по лицу других, как мне кажется, я всегда вижу, что у них на уме. А что на моем лице написано, никак не пойму.

– Нет, – продолжил я по поводу ее имени, – все нормально.

– Я же вижу.

«Вот зануда, – подумал я, – и чего пристала?»

А Машка действительно оказалась-таки занудой, потом это раскрылось в полной мере. Особенно, когда я стал с ней встречаться. Вела себя так, будто у нее нет мужа. Вот и в первый раз, когда она прицепилась ко мне из-за своего имени, стал я ее убеждать, что нравится мне имя Маша, она ни в какую – ты притворяешься, а я, мол, не виновата, что родители такое имя дали. В общем, намучился я, пока доказал ей, что мне до лампочки, какое у человека имя, какая фамилия и какой он национальности. Я как все – интернационалист.

Она медленно натягивала платье, шуршала складками и шмыгала носом, ну прямо девчонка. Ее волосы были чуть светлее к концам, видимо, осветлила перекисью или еще чем-то. Поэтому, когда она встряхивала головой, копна волос напоминала куст перекати-поле, который несет ветер.

Я возьми да брякни:

– А что, Маша, местные тебе не нравятся? Вроде с виду такие представительные мужчины.

Она как раз приготовилась натянуть платье через голову и стояла посреди кабинета, всунув руки вовнутрь платья. Так и застыла. Посмотрела на меня, да так, будто мы с ней минимум сто лет знакомы и говорит:

– Попробовала один раз. Так лежит, орет: «Зарежу!» – и ничего.

Ну, я-то ей не поверил. Сосо, механик с пожарного катера, при каждой встрече рассказывает мне о своих победах, говорит, что специализируется только на приезжих. Сосо не пьет ни водки, ни вина, все в футбол играет с матросами, когда Кешик назначает физо проводить. Так что Сосо веришь – здоровый мужик.

Я говорю Машке:

– Ты нарвалась на такого местного, это точно.

А она, дура, только посмеялась в ответ. Зануда, одно слово, и чего я с ней связался? Все у меня так, по случаю, специально ничего не делаю, но получается, будто не я сам по жизни шагаю, а меня ведут.

Потом я проводил Машку до забора реммастерских, в этих самых мастерских служил ее муж. На прощание говорю:

– Маш, чего ты называешься Машкой, а сама как цыганка выглядишь?

– Я не цыганка, миленький, я еврейка.

Вот смешная, думала, меня огорошить, и чем – будто я не понял сразу, кто она, ведь за версту видно. Сама-то, какая ушлая. Только среди них и есть такие ушлые, сквозь стену пройдут.

Потом уже, у ворот реммастерских, мы расстались. Вроде и не договаривались о встрече, но уже на следующий день она позвонила мне в кабинет и выложила план-график встреч и мест. Тут было все учтено: и дни дежурства ее мужа, притом, где именно супруг ее дежурит – или по комендатуре, или по части, или по штабу. И через, сколько дней у мужа начинается командировка, и куда, и на сколько дней. В общем, всю подноготную, будто я не случайный партнер, а член семьи. Правда, какой?

Я слушал, слушал, потом возьми и брякни:

– А если я не хочу?

В трубке сразу молчание, потом поскуливание. Я специально трубку не бросил. Я всегда так, что-то сотворю, потом отрекусь, и на тебе – пора уносить ноги, тут во мне бес просыпается и хочется весь процесс пронаблюдать до конца.

Ну, кончилось тем, что Машка меня уговорила.

– Ты сейчас просто злой, потому что я к тебе навязалась. Прости!

И нашла же слово «прости», ведь я с ней, так сказать, спал только один раз, и уже прощения просит. Я промычал что-то в телефонную трубку, потом согласился встретиться. Но, нужно это признать, мой холодный тон разговора очень Машку насторожил и настроил на серьезные отношения. Она, наверное, думала, что я какой-нибудь молокосос, а тут не то оказалось. Я, правда, не знаю, кто я. Иногда кажется, что уже кое-что из себя представляю, иногда кажусь себе таким ничтожеством, что стыдно даже незнакомому человеку в глаза посмотреть. Тогда хочется закрыть глаза и никогда не открывать, но когда я глаза все-таки открываю, то все вокруг становится совсем другим, как будто в другом освещении.

Вот и Машка постоянно твердила, что я особенный, таких, как я, у нее еще не было. Я как-то спросил ее:

– Сколько у тебя было?

Она посмотрела на меня, как на полного идиота, но потом сказала:

– Это были капризы, по-настоящему только ты мне нравишься.

Врала, конечно, но все равно, слышать такое приятно.

Но уж больно она была ненасытная, как будто действительно без мужа живет. Муж у нее представительный такой капитан третьего ранга, огромного роста детина. И что характерно – не курил и не пил. Я, например, терпеть не могу табачного дыма. Как закурят при мне в каком-нибудь помещении, так меня сразу в дрожь бросает. А попробуй, сделай замечание старшему офицеру, чтобы прекратил курить в неположенном месте, тут же построит по стойке «смирно». А Машка, зараза, курила, да так нагло, могла прямо на улице закурить. Да, прямо на улице, и ей было глубоко наплевать, что местные на нее смотрят и возбужденно гаркают. Вид у Машки тогда – полный отпад: ярко накрашенные губы, темное лицо, распущенные по плечам черные, как ночь, волосы, просветленные на концах, и сигарета. Ну и гыркали биджуки, прямо смех, а те, что на машинах проносились мимо нее, жали на клаксоны, как идиоты.

Я все время побаивался, что частые заходы Машки в мою амбулаторию привлекут внимание. Но все волнения оказались напрасны. Очень скоро ко мне стали ходить на процедуры пять или шесть женщин Машкиного возраста. Так что она и себе, и мне обеспечила полное алиби.

Машка с мужем жила в доме для военных, поэтому проникнуть в ее квартиру незамеченным было трудно. Правда, если проскользнуть к ней до 18 часов, когда с работы и со службы еще не все вернулись, то проблем никаких, а вот если позже, то проблемы. Но я выбрал путь, не подкопаешься. Я делал так: заходил в крайний подъезд, поднимался на последний, на пятый этаж, потом вылезал на крышу, шел к Машкиному подъезду, опускался в него – она жила на пятом – и тут же нырял в дверь. Дверь Машка оставляла открытой. Если признаться, Машка мне надоела уже после первой встречи. Но как было от нее отвязаться? Я не водил ее к себе на квартиру, как некоторых. К ней сразу бы начал Важа приставать, а мне тогда нужно как-то реагировать, чего совсем не хочется. Поэтому я вел себя как мужчина с Машкой из-за того, что раз привел женщину, нужно что-то делать. А она, глупая, думала, что я ленивый. Это я-то ленивый? Да на мне нет ни грамма жира. И как она не могла понять, что просто мне не нравится. Уж она-то точно не ленивая, как начнет приставать, хоть в форточку прыгай. Темперамент у нее есть, хоть кому расскажи – позавидует, но ведь не нравится женщина, вот в чем дело. Хотя было в Машке что-то, что меня влекло – она была без комплексов. Наверное, потому, что без комплексов, я и тянулся к ней, а иначе ради чего? Хотя многим своим поступкам я не могу дать объяснения. Вот и этой связи тоже, все-таки отсутствия комплексов для чувства мало. В общем, понял я, что запсиховал, довела меня Машка. Каждый день звонит, зовет к себе, а я не могу.

Как-то звонит Машка в кабинет, говорит, муж срочно уехал, приходи, жду. А под вечер всех нас, я имею в виду АСС, вызвали в штаб и вручили присланную из Севастополя задачу на предстоящие учения. Нужно решить задачу, оформить, как следует, и срочно отослать, и уж, потом ехать на учения, отчитываться. Помню, условие задачи было такое: на мель сел корабль, на борту возник пожар, естественно, каждая служба должна представить свои соображения. Так вот, пока дошла моя очередь решать, было уже полчетвертого ночи. Ну, куда я в такое время поплетусь? Пошел к себе на квартиру. Со злости так гремел в прихожей, что разбудил Важу. И все из-за этой дурацкой чехарды с решением задачи. Дал бы Кешик мне первому все рассчитать, а там пусть сидят с Олегом, сколько нужно, так нет, сначала все свое рассчитали, потом уже говорят, посчитай, сколько и каких пораженных будет. А их решение – один смех: один отсек затопить, другой притопить, учесть ветер и концентрацию СО в смежных отсеках. В общем, к Машке я не пошел. На следующий день она меня и достала. Притащилась, вся в слезах:

– Где ты был?

Что я должен ей отвечать? Говорю:

– Иди у мужа спрашивай, а меня оставь в покое.

Машка опять в слезы, потом полезла в сумочку за сигаретами, но я еще строже, сам не знаю почему, говорю:

– Не кури у меня! – и опять состроил рожу, от которой дети в садике могут разбежаться.

Машка выскочила из кабинета. Я посмотрел через окно – стоит толпа моряков и ухмыляется. «Ну, – думаю, – пойдут слухи». В общем, решил я пройтись. Вышел из кабинета и направился в сторону штаба… Тут я вообще ничего не понял – мне навстречу идет Машкин муж. А что она про отсутствие мужа пела? Но, с другой стороны, Машка в кабинете плакалась, что я не пришел, значит, мужа дома не было. Может, он сам у какой-нибудь бабы был, а сказал Машке, что срочно куда-то вызвали?

В общем, я совсем голову потерял. Подхожу к Машкиному мужу, прикладываю руку к козырьку и начинаю:

– Товарищ капитан третьего ранга, разрешите обратиться?

– Да, – говорит он, а сам удивленно смотрит, – обращайтесь.

– У вас не найдется закурить?

– Нет, – говорит он, а сам лицом суровеет, – не курю я, лейтенант.

И пошел прочь быстрее прежнего.

Я провел рукой по лбу, чувствую, пот выступил. В общем, это все Машка виновата, довела меня. Тогда я решил порвать с ней окончательно. На следующий день перед обедом хватил для храбрости полстакана «шила», благо, годовой запас оставался нетронутым. Я прятал спирт от Кешика. Специально сказал ему, что еще не получал, мол, за семь дней до праздника на медскладе спирт не выдают, постановление такое есть. Правда, если разобраться, то в течение года всегда до следующего праздника семь дней есть, если, конечно, все праздники припомнить. До сих пор удивляюсь, как это Кешик не потребовал у меня справку-наряд, ведь сам все подписывал. Так вот, хватил я полстакана и сижу, жду Машку, я же знаю, все равно придет в обеденный перерыв. Точно, вползает, как змея, и улыбается во весь рот. Успокоилась, значит, но я ей прямо в лоб:

– Все, Маша, я больше не могу, я на пределе, давай расстанемся.

Правда, вот слово расстанемся, мне кажется, я слишком шаблонно произнес, а остальное все правильно.

Она посмотрела на меня внимательно и говорит:

– Ты сейчас пьян, поговорим, когда будешь трезвым. Хорошо?

– Нет, – говорю ей, – я не пьян. Как я могу быть пьян, ведь я на службе.

Сам чувствую, что действительно «шило» на голодный желудок в голову ударило. Повело меня и даже затошнило, вроде как я слабак-первокурсник.

– Нет, – повторяю, – не пьян я и пора с тобой, подруга, завязывать!

Смотрю, а она всерьез мои слова не воспринимает. Тогда я добавляю:

– Как тебе не стыдно, ведь ты потаскуха.

И съежился сам, вдруг, думаю, ударит. Но она только потемнела лицом и ушла, только дверью хлопнула. Я так разволновался, что налил себе один стакан «шила», да и выпил его весь до дна. Потом прилег на кушетку. Когда открыл глаза, в кабинете было темно, да через окно пробивался свет от дальнего фонаря на третьем дивизионе. Потом я различил за столом пьяного Кешика – он спал, положив голову на руки. Я бросился к бутылке – пусто. Пока я спал, Кешик забрался в кабинет, обнаружил «шило», нализался и уснул, как и я. Скотина. Хорошо, что я спирт держу в маленьких бутылочках, по пятьсот грамм, а то бы Кешик из кабинета не вылез, пока всю бадью не вылакал. Во, алкаш! И откуда у человека столько здоровья? Вернее, не здоровья, а болезни.

Самое интересное. Машка-то от меня не отстала. Правда, на какое-то время исчезла, потом я узнал, брала отпуск за свой счет. Когда вернулась, при встречах только жмурилась, как кошка, и даже чуточку краснела. Позвонила только один раз, но я с ней разговаривал ледяным тоном, чтоб не вообразила себе лишнего. Но как-то на дежурстве в госпитале подходит ко мне Жора Мчедия, дивизионный врач, и приглашает после дежурства пойти к нему домой вина выпить. Я еще подумал, чего это Жора меня приглашает, он, как правило, предпочитал, чтоб его приглашали и, насколько я помню, никогда за выпивку не платил. У меня, например, на это наглости никогда не хватало. У него это ловко получалось. На «хвосте» сидеть – искусство!

Я вспоминаю, как Жора сидел на «хвосте» у меня и еще у одного лейтенанта. Так вот, Жора присутствовал при всех наших потугах занять денег. Потом был с нами, когда мы проехали в курортную зону в ресторан, в котором пили, веселились, познакомились с девочками. Но ничего путевого с ними не вышло, потому что лейтенант напился, и пришлось девочек оставить и отвозить лейтенанта домой. Но деньги кончились, и когда нужно было расплачиваться за такси, потому что назревал скандал, Жора полез во внутренний карман пиджака и достал пять или шесть «четвертаковых» купюр. Я тогда чуть не упал от удивления.

Когда Жора пригласил меня на выпивку, я тоже чуть не упал, но потом интерес разобрал меня. Я согласился. Так что? Дома у Жоры уже находились две подруги. Одна из них – Машка. Я хотел, было завернуть с порога, но Жора попросил не портить ему вечер, и я остался. Вторую тетку я не знал. Да она мне и не была нужна, меня интересовала Машка.

Машка села напротив, и все пыталась поймать мой взгляд. После третьей кружки и этих ублюдочных тостов я посмотрел в ее глаза, они, как мне казалось, были наполнены слезами. Мне стало жаль Машку. В общем, Машка тут же подсела ко мне, стала шептать на ухо, как она меня любит и все такое. Мы помирились. Жора подмигнул мне и указал кивком на дверь в соседнюю комнату. Я-то сразу понял, что в соседней комнате можно уединиться, посмотрел на Машку. Она для скромного вида опустила голову. Я встал и потащил ее за руку.

– Пойдем, – говорю ей, – пошепчемся наедине.

Когда вошли в комнату, то в первый раз ее поддел, добавив:

– Пошепчемся о проблемах еврейского вопроса.

Она посмотрела на меня как на человека, который не очень удачно пошутил, и улыбнулась, и сразу стала раздеваться. Я слышал, как Жора с подругой начали смеяться, вернее, не смеяться, а ржать, будто за стеной проводился вечер юмора на скотном дворе.

Машка привлекла меня к себе и зашептала:

– Ну, зачем ты меня мучаешь? Разве тебе со мной плохо?

– Хорошо, – отвечаю ей, а сам думаю, только бы не завелась, что я для нее в жизни самое главное.

В общем, могла Маша фразу загнуть.

Машка так нежно ко мне прикасалась, будто я ребенок ее, а не любовник.

Потом я захотел выйти из комнаты, но в соседней тоже стало тихо.

– Ты что, не понимаешь? – удивилась Машка.

– А что? Ну, выйти мне нужно, – говорю я.

– Ты что, вообще? Как не понятно? – продолжила Машка и состроила глаза, как у дойной коровы.

– А если очень нужно, – не унимался я.

– Ну, выйди, черт с тобой, – прошептала она, и что-то хотела добавить, но промолчала.

Я вернулся к ней и говорю:

– Это только евреи такие, ничего не скажите, что думаете на самом деле. Поэтому вы нас и оккупировали.

Она отодвинулась от меня, когда услышала мои слова, и шепчет:

– А кто виноват, что вы такие?

– Какие?

– Тупые.

– Это кто тупой?

– Тот, кто говорит все, что думает.

– А лучше притворяться? – я еще подумал тогда, что она меня разыгрывает.

Серьезно она не могла говорить, ведь только-только помирились, нет, я не поверил, что она говорит серьезно.

– Мне один мужик в поезде рассказывал, что любой еврей, еще не успев родиться, зачисляется в какую-нибудь жидомасонскую ложу, чтоб потом сподручней было в начальники пролезать.

– Что с тобой сегодня? Ты был на каком-то сборище?

Но я продолжал свое:

– Интересно, как посмотрели бы масоны на тебя, когда стало бы известно, что я твой любовник?

У Машки потемнели глаза, и она ответила так:

– Знаешь, миленький, когда еврей спит с гойкой, то семя уходит на сторону, а когда еврейка спит с гоем, это то, что нужно, семя остается в ребенке. Вот так.

Вот что она подготовила, а я и не знал такого.

Я вскочил и сказал ей так:

– Значит, я в дураках? Вот как!

Машка в слезы и говорит, громко так, наверное, Жора в соседней комнате слышал:

– Миленький, давай я с тобой еще раз пересплю или что хочешь, сделаю, только не надо больше на эту тему говорить.

Я захотел что-то ответить, но тут в дверь постучали, стало ясно, что Жора созывает всех к столу. Я молча оделся и вышел. Через некоторое время вышла Машка. Вышла и села рядом со мной, как ни в чем не бывало. Во, нервы у женщины! Бедный ее муж, впрочем, еще голова моя не болела о мужьях подруг, с которыми сплю.

Жора вдруг спрашивает:

– Послушай, дорогой, а какой у тебя принцип в жизни?

В тот вечер вообще был сплошной философский диспут, только в различном оформлении – то в постели, то за столом. Вообще-то, у Жоры бывает: вдруг накатит желание докопаться до истоков всего.

– Умение терять, – отвечаю ему.

Жора усмехнулся в ответ:

– На таком принципе далеко не уедешь. Сломаешься посредине Поти.

Я подумал, что Жора хоть и сволочь, но сейчас кое в чем прав.

– А твой? – спрашиваю Жору.

Машка меня легонько за руку дергает. Тут я поймал себя на мысли, что еле сдерживаюсь, чтоб не вертануть своей рукой так, чтобы Машка кубарем покатилась по комнате. Но сдержался, черт с ней – поднахваталась всякой ерунды, вот и несла мне как на политических читках.

– Мой? Компромисс, иначе конец.

– Компромисс – это не принцип, это – средство.

Машка опять меня за руку выше локтя дернула, и опять я сдержался, чтоб ей не ответить тем же. Тут меня окончательно завело. Что же получается, Жора думает, что я не разбираюсь, для кого какой принцип нужен? И кто чего хочет? Я ему говорю:

– Компромисс тоже может сломать, да так, что только половину положенного проживешь.

Тут Машка меня опять за руку дергает, а та, вторая подруга, имени которой я уже не помню, аж взвыла от смеха, как гиена, видимо, моя морда давала повод для такого смеха. И я решил смягчить ситуацию:

– Впрочем, Жора, тебе нечего опасаться, все грузины долгожители.

Та подруга опять в смех, а Жора покрутил головой из стороны в сторону и тихо начал смеяться. Непонятно, над чем.

Мне стало ясно, что Жора затеял весь этот вечер только для того, чтобы блеснуть перед девками. Вообще-то, у него есть манера блеснуть. Помню, подцепил Жора на курорте какую-то залетную, ей оставалось два или три дня в Поти находиться, так все эти дни Жора возил ее по духанам и ресторанам, показывал своим знакомым и говорил:

– Это моя женщина!

Я посидел у Жоры еще немного и стал прощаться. А на утро Кешик уже ждал меня с приказом – ехать в Севастополь на учения, решение задачи пришло, куда следует, и теперь нужно прибыть и отчитаться. Машка тогда осталась у Жоры, больше я с ней не встречался. Когда вернулись с учения, то она мне и не звонила, и как-то не попадалась на глаза. Я, конечно, обрадовался – ну ее к черту, эту истеричку, вздохнул поспокойнее. А вот совсем недавно, уже здесь, в Севастополе еду на тринадцатом номере, салон троллейбуса полупустой, сижу у окна и вижу – стоит она на остановке. Меня аж током до самых пяток пробило. Ну, думаю, заметит, что тогда делать? Но она вошла в салон и села где-то впереди. Я выскочил на следующей остановке. Наверное, ее мужа перевели в Севастополь, а то чего бы ей здесь быть? Или развелись, и сама приехала? Нет, такие бабы семьи, как мне кажется, не рушат. Но мне-то от этого не легче, теперь нужно с оглядкой по городу ходить, чтоб не нарваться, когда с женой буду.