В воскресенье, когда мне пришлось быть ответственным по части, Алик Баринов подвел к рубке грузина-переподготовщика с распухшей щекой.

– Нужно зуб вырвать, – говорит Алик, обращаясь ко мне.

Во, умник нашелся, наперед знает, что я должен делать.

– Откуда ты знаешь, что драть именно зуб? – переспрашиваю его.

– Мне так же когда-то, лет пятнадцать назад, щеку разнесло. Вырвали.

Посмотрел я на молоденького грузина, и стало ясно, что Алик прав.

– Сейчас тебя в госпиталь отправлю, генацвале, – говорю я.

А грузин только глазами водит из стороны в сторону, аж белки блестят, да сопит, как пойманный.

Поднялся я в рубку и звоню дежурному по госпиталю. Ответил Куницын, и я сразу понял, что не придется везти грузина, откажет коллега. Точно, после моего доклада слышу в трубе, зашелся Куницын:

– Ты что, с ума слетел? Как ты не прав! Кто в воскресенье работает? Сам рви!

– Так у меня нет баянетов.

– Пойди на корабль, на любой, у них укладки должны быть.

Я не стал отвечать этому типу, положил трубку. Могу себе представить, как обрадовался Куницын, когда понял, что я не привезу больного. Да черт с ним, с этим Куницыным, нарцисс поганый, а что мне было делать с флюсом, который у грузина вскочил?

Вышел я из рубки и говорю:

– Ладно, готовь, Алик, флакон, я на корабле вырву зуб у твоего протеже, на кораблях инструменты в укладках есть.

Повел парня на корабль, к Базанку, не стал разыскивать дежурного по дивизиону, ну его к черту, начнет начпо докладывать, разрешения спрашивать, или меня терзать, мол, кто вы такой да откуда?

В общем, нашел я фельдшера Базанка и говорю:

– Яша, есть укладки, зуб нужно выдернуть?

– У нас нет укладок, товарищ лейтенант, – отвечает мне матрос, потом покопался в стерилизаторе и достает щипчики. – Вот только это и есть.

Что толку от матроса-фельдшера. Махнул я рукой и говорю:

– Ладно, приготовь новокаин, этими дернем.

Яша быстро подготовил все, что нужно. Я ввел в каюту, в которой размещалась амбулатория, мычащего грузина, усадил на баночку, приказал Яше встать за спиной пациента и только потом нацепил на себя грязный халат Базанка. Какие там инфекционные осложнения, когда я гной выпускать собрался. В общем, взял я шприц с иглой и хотел сделать мандибулярную анестезию, смотрю, а игла-то ржавая. Но поздно. Посмотрел я на грузина, ничего, подумал тогда, выдержит грузин, парень здоровый. А щека – каприз, не более. Кроме того, этот переподготовщик так походил на парня с аппендикулярным инфильтратом, которого Дымов при помощи ударов анестезировал. Поэтому я и решил расправиться с гнойником этого переподготовщика спокойно, без дурацкого прогноза осложнений.

Я сначала, перед анестезией, постучал шпателем по зубам, проверил, как учили, который из зубов больше реагирует, а уж потом всадил иглу куда надо. Выдавил новокаин и отослал парня в тамбур подождать, пока новокаин рассосется. Минут через пять пригласил в амбулаторию и попросил открыть рот. Запустил бранши под десну, ухватился за зуб и стал медленно поворачивать. А грузин взвился, будто я ему не тот зуб рву. Мычит как недорезанный бык. А Яша стоит за спиной грузина и давится смехом. Вот, нервы у парня. Матрос – одно слово. Ясно, что в море Базанок на него может положиться, не испугается такой ничего. В общем, припотел я, а зуб все не выходит из лунки. Я вновь просунул бранши подальше к корням и стал просто без всякой науки тянуть. Пот заливает мне глаза, грузин дергается и мычит, но все на месте. Проклял я тогда воскресенье и Куницына, и грузина, чтоб его подняло, с его чертовым зубом, да как дерну изо всей силы. Зуб с характерным звуком вышел из лунки, грузин сорвался с места и попытался выскочить из каюты. Но Яша его тут же отловил путем придавливания к переборке и усадил вновь. Я ведь должен еще ревизию сделать. А Яша молодец, знает свои обязанности. Короче, я осмотрел лунку, а гноя нет. Может, действительно, я впопыхах перепутал, какой зуб нужно рвать? Ну что делать, ведь боль у грузина не прошла. Тогда я взял скальпель да как полосну по десне в районе переходной складки, вот тогда гной и хлынул.

– Вот теперь, – говорю грузину, – братишка, можешь бежать.

Грузин подхватился и бегом из каюты, а потом и с корабля, и все за щеку держится. Хоть бы спасибо сказал, все-таки возился с ним в воскресенье.

– Передашь Базанку спасибо! – сказал я Яше и пошел следом за убегающим грузином.

Алик ждал меня в своей каюте на пожарном катере. Когда я вошел, он спросил, как обычно:

– Ну, как?

Потом Алик не стал дожидаться ответа, а полез в холодильник, достал бутылку водки. Я все-таки решил ответить, говорю, что, мол, этот пациент со сложным анатомическим и к тому же врожденным дефектом, у него сужение альвеолярной лунки, но я все равно сделал, что нужно, и скоро спадет опухоль и исчезнет боль.

– Тогда к столу! – скомандовал Алик.

Сели, Алик разлил и тут же стал колготиться над рюмкой.

– Знаешь, док, сели мы как-то забульбенить в каюте второго помощника, только разложились, как стук в дверь, мол, откройте и тому подобное. Мы все переглянулись, но делать нечего, открываем. Заходит командир.

– Кешик?

– Нет, тогда еще Гребнев был, строгий мужик, в смерть! Так вот заходит и с порога, мол, что, сволочи, без меня забульбенить сели? Ну, я тут же подсуетился, поставил стакан, говорю, мол, Владимир Михайлович, проходите, сколько вам налить? А он мне в ответ: «Краев, что ли, не видишь?» Ну, я и налил ему полный стакан «шила». Михалыч взял стакан и влил себе в отстойник единым махом. Потом поставил стакан и начал медленно так к дверному проему отходить, но не успел и пару шагов сделать, как его вырвало и прямо на стол. А мы там нарезали помидорчики, огурчики, всякую зелень. Все в жвак! А Михалыч вышел на палубу, потом просовывает голову и говорит: «Не пошло». И все, пропал с корабля на весь день.

Посмеялись, потом сами выпили.

– А дальше что? – спрашиваю Алика.

– А дальше так: какой-то старлей, я уже не помню, кто, тут же вскочил из-за стола, скинул с себя тужурку и давай ею со стола вытирать. Вытер и измазанную свою куртку вытолкал в иллюминатор. Снова сели. Тут старлей кричит, мол, документы в кармане были. Побежал на палубу, стал вылавливать, в общем, обошлось.

С Аликом всегда было интересно. Я-то знал, что Алик кроме своей основной работы, старпомом на катере, подрабатывал ночным сторожем на овощной базе. А что, местность такая, нужно вертеться. Сутки Алик дежурил на катере, а трое дома, но непосредственно дома он почти не был. Когда я с Аликом стал на охоту ходить, он мне все и рассказал. Просидит Алик на базе сутки, а потом наступает его очередь отбирать из поступивших овощей самые крупные и привлекательные с виду и нести на базар продавать. В общем, после таких сделок Алик приходил на свое очередное дежурство в часть, имея в кармане полторы сотни неподотчетных денег и тут же посылал кого-нибудь из вольнонаемных за водкой и закусками в духан. Потом Алик всю ночь гудел, а с утра выпивал на опохмелку рюмку водки и шел домой на трое суток, но дома он почти не бывал, впрочем, я уже об этом рассказывал.

При жене Алик не пил. Я был у него дома. Когда жена налила мне, как гостю, рюмку чего-то крепкого, Алик, что для меня удивительно, стал жаловаться на печень и прочие отклонения в здоровье. У Алика жена была из местных – менгрелка. Я, если честно, не различаю, кто из местных женщин грузинка, кто менгрелка, кто аджарка, кто имеретинка и тому подобное, а для самих местных жителей это, как видится со стороны, очень важно. И вообще, мне кажется, что в грузинских женщинах есть что-то такое особенное. Вот грузины местных баб ругают, все хвалят русских, мол, и красивые, и все такое, а замуж берут только своих. Почему? Значит, есть в бабах местного производства что-то такое, за что можно и в жены взять. Вот, Алик тоже, хоть и русский, а в жены взял местную женщину. А дети у Алика красивые, как боги. Вообще, местные ребятишки красивые, мордашки смазливые, как на поздравительных открытках сороковых годов. При жене Алик почему-то и не пил. Значит, есть в этой женщине что-то такое, что лучше при ней не потреблять. Хотя, стоп – как-то, говорят, напился-таки Алик при жене, на свадьбе своей дочери. Ее, как и положено, по местным обычаям, похитили, а уж потом, как водится, свадьба. Так вот, на свадьбе Алик и надрался до поросячьего визга. Но перед свадьбой срочно уволился из части. Уволился и словно в воду канул. Я порасспрашивал кое-кого из знакомых, где да что, а потом навел справки официально. Оказалось, что Алик устроился в рыбоохрану в порту. И чего его понесло в такое место? В общем, как-то я направился в порт, чтоб Алика разыскать. На территорию порта меня пропустили, а обратно нет – уперся охранник и не пускает. Я тогда разошелся, тем более что Алика не нашел, и начал принципиальничать. Повернулся к охраннику спиной и направился к воротам. Охранник следом, достает пистолет и орет:

– Имею право стрелять! – и в голову мне целится, я так ясно видел дульный срез у старого нагана.

«Ну, – думаю, все равно не выстрелит». Говорю этому старику-охраннику:

– Ты, биджук, я военный, понял? Имею право ходить, где хочу!

А тот дебил ни в какую. Орет что-то, уже по-грузински или по-менгрельски, я, если честно, различий между грузинским и менгрельским не понимаю. Знаю только, что «да» по-грузински – «ки», а по-менгрельски – «хо». В общем, орет местный, я еще подумал, не замкнуло ли мужика с похмелья, не придется помощь оказывать? Но как помощь оказать, если пистолетом у носа машет?

Тут вижу, из конторки выскакивают грузинские женщины, я узнал их по черным одеяниям, и начинают голосить, обращаясь к охраннику.

Я не успел испугаться, когда пришла мысль, что этот чокнутый сможет выстрелить. Женщины, как я понял, уже вызвали милицию, когда заслышали наши трели, и выскочили отвлечь этого дебила-охранника от меня на время, за которое менты должны были доехать. В тот раз менты как-то быстро доехали, я не слышал, как, только чувствую, сзади меня схватили эти подонки в форме и стали руки заламывать. Потом поволокли в караулку, втолкнули, будто я сбежавший из мест заключения, и стали допрашивать как обычно, кто я и откуда. Я им, этим козлам вонючим, и говорю:

– Я военный и пришел к Алику, он – командир боевой части номер пять.

Не помню, зачем я понес про боевую часть у рыбоохраны? Чтоб местные меня не поняли? Так они вообще по-русски плохо понимали. В общем, получился разговор немого с глухим, я им одно, они мне другое, и все меж собой: гыр, гыр, гыр. И опять меня замкнуло, понес я их, на чем свет стоит, и по национальному вопросу прошелся, и все такое. Говорю, мол, нельзя обижать великую нацию. Интересно, кого я имел в виду? Но эта банда, то бишь – охрана и менты, конечно, только морды насупили и еще яростнее по-своему загыркали. Тогда я попросился в туалет.

– Не могу больше терпеть, – говорю им, – отведите сейчас же.

Отвели, все-таки смилостивились. Тогда я влез в кабинку, потом перемахнул через верх и спрыгнул на землю. Побежал со всех ног и к проходной, ведь вся охрана порта собралась в караульном помещении, и территория была совершенно без охраны, постовые оставили свои посты, чтоб на меня, на диверсанта, так получается, посмотреть. Тут слышу сквозь шум в ушах, что возник у меня от быстрого бега, как сзади вновь заголосили бабы. Я, конечно, остановился. Оглядываюсь, вижу – мент в меня целится. Чтоб его подбросило, заразу, и откуда он взялся? Я, конечно, стою и не шевелюсь. Он, мент, держит пистолет на вытянутой руке и кричит мне что-то по-грузински, да так кричит, что в пору его в смирительную рубашку упаковывать. Во, положеньице – помощи бедняге не оказать. Да и о себе пора было подумать, так и пальнут из пистолета эти идиоты, потом доказывай, что ты был прав.

Смотрю, зашелся парень в крике, а бабы стали на его руках виснуть. Черт поймет, чего этот мент хочет. Тут на крик остальные сбежались, и понял я, что и этот грузин считал, что имеет право в человека выстрелить. Пошел я к ним, как бы сдаваясь. А мент от бабьих объятий освободился, забежал мне за спину и давай дулом в поясницу тыкать. Во, козел! Я обернулся, вижу, морда у мужика, как будто он воздушного террориста поймал, такая злая.

Привели меня назад, в караульное помещение, и зашлись в гырканье совсем, потом подсовывают мне протокол, мол, распишись. Я начинаю читать и уши у меня торчком, как у осла – и проникновение в секретную зону с целью похищения государственного имущества и чего-то еще там. В общем, отшвырнул я эту бумажку и говорю:

– Вызывайте, ублюдки, погранцов, с вами и разговаривать не буду!

Видимо, адреналин сгорел в их горячих кровях, и стало им тоже муторно со мной возиться, тем более что я головы не склонил, а они этого страсть как не любят. Вызвали охранники погранцов. Те, недолго думая, собрали все документы и меня заодно и отвезли к себе в часть. В части вызвали замполита. Замполитом оказался мой пациент, на терапии лежал, правда, я не вел его, но меня-то он знал, конечно. Подходит замполит ко мне и говорит:

– Что случилось, доктор?

Я ему рассказал все, как было. Он помолчал немного, посмотрел на меня внимательно и подводит итог:

– Идите домой и не нужно к ВОХРЕ подходить ближе, чем на пятнадцать шагов.

Намекал, что я слегка выпивши, был.

Хороший мужик, одно слово. Поблагодарил я его и пошел.

В общем, Алика я в тот день не нашел, как не нашел и после. Алик будто в воду канул. А жаль, Алик мне такую охоту устраивал! Вернее, брал меня с собой на такие охотничьи вылазки, что только в рыцарских романах можно прочитать. Правда, пришлось мне поначалу повозиться с оформлением ружья. Оказывается, порядок такой, что, получив в милиции разрешение на покупку ружья для охоты, ты обязан купить это ружье в течение месяца, если хоть на день просрочишь – все, оформляй заново.

Когда я пришел в милицию, чтобы получить разрешение, то сразу попал к начальнику по фамилии Кварацхелия. Я еще подумал, что фамилия уж очень знакомая. Кварацхелия читал газету, когда я вошел к нему в кабинет. Говорю:

– Мне нужно разрешение на покупку ружья.

Он даже головы не поднял над газетой. Только глянул на меня исподлобья и вновь принялся читать. Я повторяю:

– Справка нужна!

– Идите к психиатру.

– Это зачем? – отвечаю я.

– Пусть справку даст, что вы не псих.

– Так я сам врач, – говорю ему, – я сам справки выдаю.

Этот ублюдок, не поднимая головы, отвечает:

– Идите, идите, – такое брезгливое выражение лица у него, будто я козел какой-то, что у них при входе за решеткой сидел, сразу за пультом дежурного.

Понял я, что не будет мне здесь удачи, и вышел из кабинета. Подошел к дежурному и спрашиваю:

– Кто тут у вас ответственный за охоту? Ведь не начальник же, не Кварацхелия?

– Берая, третий кабинет.

Я тогда в первый раз обратил внимание на то, что не встречаю ни одной фамилии Берия, все сплошь Берая. Может, когда этого парня шлепнули, все, кто носил фамилию, взяли да в документах выбросили на четвертую букву под названием «и» сверху палочку и получилась «а». Но это только мои догадки, и ни с кем я на эту тему не говорил.

Пошел я искать этого Бераю, или Берая, как правильно склоняется его фамилия? Нашел целого майора, с виду язвенника.

Говорю ему:

– Как ружье купить?

– Справку надо.

Я понял, что этот Берия или Берая денег хочет, как и Кварацхелия хотел, и как я сразу не понял. Достаю из кармана два червонца и молча протягиваю ему. Берая берет, благо мы в кабинете одни, и тут же мне выписывает разрешение на хранение оружия и оставляет свободным, то есть, незаполненным, место, куда я должен вписать марку и номер ружья. Потом вдруг спохватился:

– А охотничий билет у тебя есть?

Хорошо, что я в штабе сначала сделал себе охотничий билет и вступил в общество военных охотников, а то бы еще платить пришлось.

И все. Быстро смотался в Цхакая, купил фузею и той же осенью и зимой с Аликом ходил на охоту.

Конечно, Алик местный, поэтому всех и все знает. Я бы один не знал, куда идти и кто где водится. А у Алика своя лодка, на ней можно добраться к самым дальним и самым богатым угодьям. Я, правда, редко что убивал. Как ни стрельну, все мимо. Алик как даст из своего двенадцатикалиберного, так утка камнем в воду летит, убита, значит. А как с лампой-фарой Алик охотился: в одной руке ружье, в другой – лампа-фара. Высветит ночующую на берегу утку, так ей конец. От бедра, как ковбой, из ружья стреляет. Пока я соберусь стрелять, Алик уже пальнет, и не один – два раза, если нужно, конечно. Что делать, если от беспрестанного чтения у меня спазм аккомодации, правда, говорят, что спазм может возникнуть и от невроза, кто знает, что у кого-то, например, у меня, невроз?

Так вот, спазм не спазм, но пока я наведу резкость, Алик утку уже, так сказать, оприходует, стоит на дне лодки и посмеивается:

– Ну, что, док, опять не успел?

– Не успел, – скажу ему, и смеемся, каждый над своим.

Но все равно, какое красивое зрелище, когда в свете лампы-фары взлетает испуганная утка. Свечой несется вверх, и тут выстрел – она падает. Красиво. Тем, наверное, и хороша охота – красотой. Хотя уток тоже жалко.

Как-то Важа надо мной посмеялся: ходишь на охоту, а возвращаешься пустой. Тогда я взял ружье и пошел на охоту сам, без Алика. Но, как назло, ничего на глаза не попадалось. Вымотался я в тот день, как беговая лошадь на скачках, а дичи нет, хоть тресни с досады. Как Важе на глаза показаться? Иду по ночному городу, голову свесил, будто меня самого подстрелили, тут навстречу катит в своей манере боцман с буксира Жорик Чачава. Боцмана тогда еще никуда не садили, бегал, как кобель, на свободе. Я ему говорю, что был на охоте и ничего не убил. Хотя пообещал хозяину квартиры какой-нибудь дичины принести.

– Можно купить, док, утка шесть рублей, можно голубей настрелять. Выбирай.

– Последнее, – отвечаю, хотя поначалу не поверил Жорику.

– Тогда голубей, – отозвался Чачава и повел меня к складам.

Влезли мы по пожарной лестнице на складские крыши, с крыши нырнули на чердак и там (так легко!) наловили голубей. В темноте голуби, оказывается, совсем слепые. Набили мы голубями вещмешок. Но ведь если голубям просто головы посворачивать, то Важа не поверит, что на охоте убиты? Тогда я предложил Жорику зайти ко мне в часть и мой кабинет и выпить по стакану спирта. Он согласился. Перелезли мы через забор, пошли тропой через эвкалиптовую рощу, чтоб никого не тревожить. Подошли к кабинету. Я посмотрел вокруг – никого! И, слава Богу, ну их, этих лишних свидетелей!

– Давай голубей перестреляем? – говорю я Жорику.

– Давай! – говорит Жорик.

Вот что значит местный человек, раз кому-то что-то нужно, то мешать не следует.

Взял в кабинете парочку бинтов. Повязал голубей за лапки. Вот сволочи, пока привязывал, они, эти самые голуби, разносчики орнитоза, обгадили мне весь вещмешок. Пернатые, чтоб их. Потом с Жориком пошли берегом моря. Луна светит, видно как днем, даже суда глубоко на рейде. Далее привязал я голубей бинтами к огромному камню, а на фоне воды, блестящей от лунного света, голубей хорошо видно, такие четкие профили. Отошли мы на тридцать шагов, как положено на охоте, и стали с Жориком поочередно стрелять. После пятого выстрела уже никто над камнем не порхал. Пособирали мы голубей в мешок и вернулись в кабинет. Выпили спирта. В общем, пришел я к себе на квартиру поздно, Важа храпел, как рязанский мужик после пахотного дня. Я положил голубей на стол в кухне и сам бухнулся в постель. Посмотрел напоследок, как светятся в лунном свете горы на территории Турции, и уснул.

Утром Важа разбудил меня словами:

– О, ты хороший охотник!

Так-то, проняло хозяина.

Когда Алик пропал, я перестал ездить на охоту. Неинтересно. Вот с Аликом другое дело: провалится моя нога по самую паховую связку в болото, а мне смешно. Но когда я проваливаюсь на охоте один или со мной кто-то другой рядом, то появляется раздражение. Или еще: вот ляжешь на дно лодки, пока тащат на буксире через озеро, и тут мостится с тобой местный тип, так уже наперед ясно – узнал, что я врач. И рано или поздно начнет приставать, чтоб я достал какой-нибудь лекарственный препарат или устроил консультацию и тому подобное. Нет, это не нравилось. С Аликом такого не случалось, мы с ним всегда в лодке лежали, и ни одна сволочь ко мне не подкатывала. Алику я помогал, а то как же, ведь вместе на охоту ездили, да на какую! Вот так…