– Нарцисс! – сказал после известного случая Куницын о главном враче.

Для любого человека нарцисс – цветок, но для врача это образ. Но сначала о Куницине. Я помотался по госпиталю предостаточно, чтобы понять, что Куницын, самый старый из начальников отделений, знал всех. Когда я ринулся при первой возможности, на хирургию, а то, как же, все мы после «системы» мануалы, и каждому мерещится слава Федорова, то столкнулся с таким фактом, что меня мои коллеги-корабельщики, водоплавающие, стали выживать. Придешь на отделение, смотришь, есть работа, только подмылся, входит какой-нибудь корабельщик и тут же к начальнику отделения бежит, завидев меня.

– Товарищ подполковник! Нам в море нужно оперировать, а тут береговые шастают!

Интересно, какой это я береговой? Я и морские получаю. Главное, чтоб по вахтенным журналам числилось в течение года не менее 60 дней, проведенных за пределами внешнего и внутреннего рейда. Вот мы и выкатывали в район Супсы или Очамчири за какой-нибудь ерундой, болтались несколько дней и обратно, хорошо загоревшие, попив вина и наловив, рыбы. Но ведь что злодеи-коллеги делали, никакой солидарности, ни мужской, ни профессиональной – знали, чем мы в море занимаемся, вот и «закладывали» начальнику. Тот сразу давал приказ:

– Водоплавающие в первую очередь!

Все, ничего не попишешь. Как-то Базанок показывал мне червеобразный отросток в баночке. В море операцию произвел. Говорит, что мог больного передать, рядом плавгоспиталь был, но решил сам прооперировать. Ну что, напугал командира диагнозом, далее все по схеме: корабль в дрейф, замполит держит осветительную лампу, матрос-фельдшер на крючках, а Базанок режет. А что, неплохо перед командой повыпендриваться! Вот, мол, какой я, даже осложненный аппендицит смог один в море прооперировать, не стал передавать собственного матроса в чужие руки. Но я-то знаю, что если поставить цель прооперировать в море всю команду, то особых сложностей не будет. Рассказывали ребята, что двадцать аппендиксов в море один шальной коллега удалил. И ничего не сделали, до сих пор служит. Обидно во всей этой моей хирургической эпопее другое – корабельщики, злодеи-коллеги, водоплавающие, значит, набивают руку, кромсая матросские тела. Я же, эту самую руку, набитую уже достаточно, теряю без набивания не по дням и не по часам, а по секундам, ведь меня в «системе» в ассистенты брал сам Фаркграф. Я ребра экстерпировал, а тут стой в очереди за банальным аппендицитом! Сволочи! Но не стану же я из-за аппендицита ломиться вперед, кого бы то ни было. Зачем?

Я стал работать на инфекционном отделении. Кешик подмахнул приказ насчет двух дней работы в госпитале. Но если б кто знал, что такое работать на отделении инфекционных болезней после хирургии! Тонна тетрациклина и тубус для ректороманоскопии – вот и все обеспечение для медперсонала на год. Естественно, я скоро ушел. Писать истории болезней можно и сестру заставить. Я думаю, после моего ухода большого урона для больных не было.

А болтовня насчет дифференциальной диагностики дифтерии и инфекционного мононуклеоза – это для медицинских центров, а не для захолустного госпиталя, где руководствуются в основном настольным восемьдесят восьмым приказом.

В общем, закончились все хождения на терапевтическом отделении, все же, как ни крути, базовая наука. На терапии я продержался до самого конца с небольшими перерывами. Рядом с палатами терапии были расположены две палаты кожно-венерологического отделения, вот на нем-то и калифствовал Куницын.

Отделения рядом, поэтому и встречались с ним в коридоре частенько. Помню, как-то разговорились с Куницыным о принципах лечения гонореи. Я говорю:

– Жюль Жане вылечивал гонорею еще в двадцатые годы одними только обильными промываниями.

– А какой процент раствора?

– Обратно пропорциональный остроте процесса.

– Ты ничего не знаешь, – резанул правду-матку Куницын, и его замкнуло на теме о слизистом комке, в котором спрятались эти сволочи гонококки.

Я попытался перевести разговор в другое русло, уж больно подполковника понесло, ну прямо вразнос. Как же, какой-то лейтенант отца всей науки венерологии упомянул в разговоре первым. А вдруг по госпиталю разнесет, что Куницын Жюля Жане не знает? Я-то понимаю, для самого старого начальника отделения престиж и тому подобная мура.

– Понимаете, – начал я, – можно и другие способы порекомендовать, но не всем пациентам, а только коллегам.

– Это как? – насторожился Куницын. Наверное, подумал, что я вновь заготовил против него подвох.

– После контакта принять ударную дозу чего-нибудь, лучше тетрациклиновой группы. Вот америкосы во Вьетнаме так и делали, внутривенно три миллиона тетрациклина вводили и все, джи ай шел в Джунгли, в атаку. И чем хорош тетрациклин – бьет по хламидиям.

– По кому? – начал Куницын, но тут же махнул рукой, при том очень сердито, и продолжил: – Ты не прав!

На том тогда и разошлись. Я уже забыл про разговор, как вижу, дней через пять подходит ко мне товарищ подполковник своей стелющейся походкой, прямо как змей подползает. Подполз и говорит:

– Какая доза антибиотика для превентивного лечения?

– Америкосы три миллиона вводили.

Молчание, потом ехидная такая полуеврейская улыбочка и слова:

– Нет, гонококк может оказаться в слизистом комке, а как антибиотик туда проникнет? А? Рецидив!

Я открыл, было, рот, чтобы сказать, что Жюль Жане в таких случаях… Но передумал, а Куницын тем временем продолжил:

– Ладно, давай вечером продолжим разговор по этой проблеме.

Я обрадовался, что венеролог не начал вспоминать француза с его обильными промываниями.

– Согласен, – отвечаю Куницыну.

Но в тот же день я, как назло, сел с Куницыным играть в шашки. Надо же, с первой партии обыграл старого подполковника. Куницын говорит:

– Давай сыграем на червонец?

– Давайте, – а что я мог ему ответить?

Сыграли, и опять я выиграл. Вижу, завелся подполковник.

– Давай еще на червонец, – говорит, а рукой все пот на затылке обтирает.

Сели играть. Только разве можно назвать игру игрой, если напротив сидит человек, выведенный из нормального расположения духа? Я, естественно, выиграл. Куницын делал такие ходы, что становилось и смешно, и грустно. Ведь не сказал же я Куницыну, что сам только в шашки и играю, в шахматы или карты ума не хватает, запоминать нужно, высчитывать, а это так утомляет. В общем, выиграл опять я, Куницын подхватывается с места и выскакивает из ординаторской. Возвращается с бутылкой коньяку.

– Давай я коньяком расплачусь? Мне один больной передал. Я пожал плечами, как бы соглашаясь.

Куницын ставит коньяк на стол и говорит:

– Сейчас выпьем или потом?

Я понял, чего он хочет, и говорю:

– Сейчас.

Достал Куницын стаканы, лимон, нарезал его, потом в два приема мы расправились с бутылкой. Посидели с минуту молча, тут Куницын и предлагает:

– Давай еще на червонец сыграем? У меня есть партийные деньги.

Не отвязаться было, поэтому я согласился, но поставил условие, что играем в последний раз.

– В последний, в последний, – забормотал Куницын.

Когда начали играть, я посмотрел на руки подполковника – кончики пальцев мелко-мелко дрожали. У меня так дрожали пальцы, когда я долго и нудно тащил чемоданы при переезде к месту службы. «Вот, – подумал я тогда, – заводной мужик, даром что дерматолог, быть бы ему психотерапевтом – подвижником прослыл бы». Конечно, я понял, что нужно поддаться. Я поддался, подставил ему под бой сразу три своих шашки, но Куницын так долго не решался их бить, что я решил, было указать ему, но только возможность с его стороны взрывной реакции меня остановила.

Когда Куницын, наконец, выиграл, и черты его лица сгладились, и весь он, как я понял, по темным местам на халате, покрылся потом, я молча достал червонец и протянул подполковнику.

Куницын взял купюру и стал кивать головой:

– Я в тебе не ошибся, я в тебе не ошибся, – потом пауза и далее, – ну, что сегодня вечером? Не забыл?

– Не забыл, – сказал я и выскользнул из ординаторской. Вечером я сел у окна в приемном отделении и стал смотреть в сторону проходной, ведь только через эти двери можно с территории госпиталя выйти.

Через несколько минут сзади меня пристраивается начальник госпиталя и тоже смотрит в сторону проходной. Я подумал, что начальник может унюхать от меня коньячный запах. Поднялся и хотел выйти. А начальник госпиталя смотрит через окно, и знай себе, посмеивается. Потом Сан Саныч разворачивается к дежурной и говорит:

– Смотрите, как Куницын будет местного протаскивать.

Я понял, что Сан Саныч не по мою душу, и успокоился, смотрю, вытянув шею, туда же, куда и он. Вижу, мелькает голова Куницына, вроде бы кому-то что-то за забором объясняет и подпрыгивает при этом:

– Сейчас зайдет сам, убедится, что меня нет, а потом поведет местного. Вот как деньги делаются! – продолжил Сан Саныч.

Точно, голова Куницына исчезает, через время появляется он сам на территории госпиталя и медленно так, посматривая в стиле охотника в поле по сторонам, двинулся к приемному покою. Потом Куницын поднял глаза и остановился – увидел, значит, Сан Саныча, медленно развернулся, как обычно разворачивается прогуливающийся человек, и направился к проходной.

Сан Саныч засмеялся, потом говорит:

– Вот и разорил своего подчиненного на пятьдесят рублей.

Смотрю, Куницын вновь заскакивает на территорию и уже стремительной походкой делового парня направляется к приемному покою. Выходит и прямо с порога начинает:

– О, Сан Саныч, вы еще здесь? А я жду свою жену, Розу, все не появляется, мы тут с ней решили, как бы это сказать, отправиться на…

– Да-да, конечно, я же не мешаю, – перебил Куницына Сан Саныч.

Куницын для приличия повертелся в приемном покое еще пяток минут, но Сан Саныч не собирался никуда уходить или, во всяком случае, всем своим видом демонстрировал это. Тогда Куницын, вроде как впервые, заметил меня, патетически вскричал, как мне показалось, больше с отчаянием:

– О, мой юный друг! Пойдемте, у меня к вам есть дело.

Идем мы с Куницыным по дороге, а я все думаю, что неспроста пас Куницына начальник. Я частенько замечал, что рано утром и вечерами на отделение к Куницыну местные рвутся, только и слышно из загончика, где смотровая:

– Гыр, гыр, гыр…

А потом голос Куницына:

– Вот видишь, генацвале, все отлично, здоров!

Затем обычно щелкает дверца смотровой и вываливается из нее довольный грузин с густыми усами.

В общем, все понятно, и какие у Куницына цены я узнал. Но, скажите, пожалуйста, зачем считать чужие деньги? Ведь тогда рано или поздно кто-нибудь захочет посчитать твои.

Куницын потащил меня в духан, мы сели в углу и выпили по бутылке теплого и оттого особенно гадкого «Эрети». Потом оказалось, что у нас нет на продолжение денег, и он потащил меня к своему знакомому. Когда подходили к дому, в котором обитал знакомый Куницына, было сказано так:

– Это пациент, которого я из могилы вытащил!

– А что у него было?

– Дерматоз.

Этот диагноз мне ничего не говорил, но для Куницына, видимо, значил много, поэтому я перестал расспрашивать. А когда я отвечаю Куницыну, то первым обычно перестает спрашивать он.

Как-то подлетел ко мне Куницын в госпитале, чуть не со скрипом тормозит на каблуках и сразу в лоб вопрос:

– Ну-ка, скажи, знаешь синдром Ван-дер-Хэве?

Как специально венеролог в точку попал – как раз преподаватель по терапии писал монографию по этому синдрому или статью, сейчас уже не помню, но нам разложил этот, да и многие другие синдромы, по полочкам.

– Тугоухость, синеглазость и поражение костной ткани.

Куницын посмотрел на меня и говорит:

– Ты не прав, это синдром Марфана.

– Какого Марфана? Там арахнодактилия ведущий синдром.

Куницын повеселел лицом и сказал тогда:

– Мне срочно нужно к Сан Санычу.

А тогда мы позвонили в дверь. Открыл поджарый грузин средних лет.

– Привет, Гиви! – начал Куницын с порога. – Так, я пришел к тебе пить, а ты будешь смотреть, как я это делаю.

– Заходи, дорогой.

Тут же нас усадили за стол, жена хозяина только и суетилась, нас, обслуживая, закуски, приправы, все такое аппетитное, потом возникла бутылка чачи, и мы принялись произносить тосты.

Я возьми да и ляпни несколько слов из какой-то еврейской песенки, которую не помню уже, где и слышал и, видимо, произносил слова, коверкая до неимоверности.

– Афен бойдэм боксем кнышез фынем тухас шизэ хмэл.

– А какой это язык? – встрепенулся хозяин.

– Еврейский, самый древний язык земли.

– Нет, – уперся грузин, – самый древний язык – грузинский.

Я понял, что спорить нет смысла, да и зачем. Впереди было столько времени, говорю:

– Возможно, я ошибаюсь, но еврейский язык тоже древний.

В этом все сошлись. А Куницын поднял голову и сказал:

– Я евреев уважаю, они умные.

Я сразу подумал, что жена у Куницына еврейка. Куницын продолжал:

– Они умные, их жизнь заставила – в гетто, под пулями, под заборами. Я жене никогда не изменяю.

Я чего-то завелся на языковую тему и прочитал по-украински несколько слов:

– Кто это? – спросил Гиви.

– Тарас Шевченко, – потом я сделал паузу и продолжил: – Как-то я прочитал эти строки в присутствии грузина, так он сказал, что я хочу его зарезать и договариваюсь об этом с кем-то.

– Нужно было по-грузински прочитать, дорогой, и все бы тебя любили.

– Говорят, Грузия – единственная республика, в которой переведен на местный язык «Улисс»?

– А что это?

– Джойс.

– Наверное, перевели, дорогой.

– Я же уже перечитал некоторых ваших, переведенных, конечно, Готуа, Думбадзе, Казбеги…

– О, вы читали Казбеги?

– Он самый начитанный офицер госпиталя! – поднял голову Куницын.

– Я не офицер госпиталя, я сам по себе.

– Ничего, скоро будешь…

Потом бутылка закончилась, и Куницын срочно засобирался домой.

– Спасибо, брат, что не пил с нами, тебе нельзя, сам знаешь!

Чтоб не целоваться с хозяином при прощании, я выскользнул на лестничную площадку, оттуда смотрел сквозь распахнутую дверь, как лизались Куницын и его бывший пациент.

По дороге Куницын завелся насчет евреев. Говорил, что их было в Поти так много, как много воды в море, но все уехали в какой-то удачный для эмиграции год ТУДА. Теперь здесь нет евреев, уговаривал меня Куницын. А мне какое дело, где они, эти все евреи, для них вся земля родина, если я что-то правильно понимаю.

– Ну что, зайдешь ко мне? – спросил Куницын, и я понял, он хотел, чтоб я зашел.

В общем, поднялись мы к нему в квартиру. Только открыли дверь, как из спальни появилась жена Куницына, но, увидев меня, тут же, как мышка, юркнула обратно. Мы сели за стол на кухне, и Куницын стал уговаривать попробовать какой-то особой аджики. Но тут послышался раздраженный голос жены, она звала к себе мужа. Я встал и попрощался, ведь ясно, что Куницын прикрылся мною как щитом, но теперь ему от жены достанется меньше, первый порыв ярости прошел, она выпустила самые горячие пары. Я ушел. Наверное, я был последним гостем Куницыных до его размолвки с женой. Оказывается, все знали, и это стало ясно, когда размолвка произошла, что у Куницына имелась любовница в соседнем подъезде. Говорят, из соседних домов наблюдали за сценой, когда Куницын важно выходил из своего подъезда и направлялся якобы на службу. Вот он подходил к подъезду, в котором жила любовница, оглядывался на окна своей квартиры и быстро, ящерицей, вбегал в подъезд и далее. А из окон соседних домов, что напротив, видно, как Куницын прыгает через четыре ступеньки и несется на последний этаж. И, говорят, тянулся этот цирк долгие годы, но как-то Роза случайно проследила за продвижением мужа из окна и увидела, как сверкнули при влете в подъезд пятки супруга. Далее, как водится, женщина пошла, звонить по квартирам, в которых предположительно был ее муж. Вычислила одну квартиру на пятом этаже. Ей не открыли на звонок, тогда Роза села на ступеньки и стала ждать. Куницын появился, когда дальше тянуть было некуда. Далее по схеме: на кожвенотделение срочно госпитализируется начальник этого отделения.

Далее события развивались так. Начпо каким-то образом примирил стороны, и Куницын вернулся в родную семью. Вот дурак, зачем уходил? Но вскоре о Куницыне забыли на время, потому что главный врач госпиталя пытался покончить с собой. Нажрался барбитуратов и оставил упаковку от таблеток на столике вместе с запиской, ну, прямо девочка, изнасилованная в пятнадцать лет, или истеричка, пытающаяся удержать любовника: «Не могу быть в одной партии с таким коммунистом, как Куницын».

Интересно, а чем Куницын плох как коммунист? Может, я чего-то не понимаю, потому что я сам беспартийный. Может, в партии особые люди? В общем, я как раз дежурил по госпиталю, когда главврача привезли. Ну что, начали мы его промывать, как положено, ресторанный способ уже не помог бы. Извозились в блевотине, но откачали главврача. Через четыре дня его уже подали на выписку. И тишина в госпитале после этого ЧП, и покой, будто ничего не произошло, даже начпо не подал голос. Единственное возмущение покоя выплеснулось от невропатолога, от Короткопалова, он мне наедине в ординаторской резким таким тоном выдал:

– Островой, слышишь, хочет меня на партсобрание протащить, мол, употребление в рабочее время. Сволочь! Забыл, как его откачивали! Да стоит мне в истории отразить, что это не бытовое отравление, а суицид – конец нашему журавлику! А пенсию ведь получать хочется!

Я как-то после этой эпопеи повстречал Куницына во дворе госпиталя, он что-то обсуждал с медсестрой, которая, в общем-то, и тащила все отделение. Так вот, Куницын говорил диагнозы поступивших, а Петровна в мозгу своем прорабатывала схемы мазевой терапии, которые нужно применить. В общем, Куницын ничем не рисковал, кожные болезни – такая штука, что никто не знает, когда наступит эффект от мазей, да и наступит ли вообще. Зато осложнений нет, смертей на отделении нет, а процент излеченных от триппера непомерно высок. Значит, отделение получит переходящее Красное знамя в цепкие руки подполковника Куницына.

Так вот, отошел Куницын куда-то, я еле успел заметить среди кустов его дебильную походку. Догнал начальничка и говорю:

– Говорят, Островой чего-то там написал перед тем, как всех попугать?

– Как попугать?

И эту манеру Куницына я узнал, когда он не знает, что сразу ответить, то переспрашивает, или говорит: «Ты не прав!».

– Ну, там, что кикнется!

– А-а, – протянул Куницын, потом многозначительно покачал, как бы сокрушаясь, головой и шепнул, проникновенно так: – Нарцисс.

Не знаю, для кого нарцисс – цветок, для врачей – образ. Только частенько я слышал под дверьми начальника госпиталя, как Куницын выводил своим визгливым голосом:

– Я докажу, я всех выведу, я сумею это сделать!

В общем, я хочу сказать, что нарцисс – это образ.