Конечно, я понимаю, военная доктрина, принципы, этапы или, как еще говорят, эшелонирование, конечная цель и все прочее. Только не могу понять – зачем? «Запахнет жареным, – смеются полковники медслужбы за маленькой рюмкой пива, – самая главная цель медслужбы – остаться в живых, а потом только сортировать!».

Во! Принцип – только выжить и сортировать! А как быть с теми, кто полностью безнадежный, которых поместят в шестую палату? Пусть ранен в голову, пусть размозжены ткани мозга и синдром взаимного отягощения. Да, я все понимаю и знаю, кого и как сортировать, но кто спросит при заварушке, как я сортировал? Никто! Я понимаю, что нужно в первую очередь отправить легкораненых, тех, кто обязательно станет в строй после лечения. А с теми, кто заранее обречен на пристальное внимание, нужно сразу прощаться, они уже никому не будут нужны в той, будущей войне. Ведь те, с кем нужно возиться, быстро не смогут вернуться в строй. К такому положению нужно привыкнуть, говорят полковники и пьют пиво. И то, что человеческая жизнь – пустой звук, никого не волнует. Привыкнуть? Легкораненый – это ушиб, царапина, пулевое или еще какое-нибудь ранение мягких тканей, а тот, кто получил что-то более сложное, ну что ж, не повезло! Прощайте, ребята!

Но самое главное не в этом, полковники всегда оставляют виноватым другого, они говорят так:

– Как поступить в той или иной ситуации – на вашей совести, коллега!

Поэтому остается только одна надежда, что ЭТО не начнется! А пока, и я согласен, можно просто поиграть в войну, например, если не вдумываться в конкретные цифры, прогнозировать санитарные потери и их медицинское обеспечение во время десантных операций на всех трех этапах. Можно гордо крутить головой и с умным видом сообщать представительной комиссии, что десант заворачивается назад, если до момента начала боя за высадку потеряна половина личного состава. Но половина-то уже потеряна! «Моя» специальность в расчет не берется – подумаешь, один водолаз из тысячи «поймает» газовый пузырь в позвоночный столб, так один, а не многие. Только то, что ему придется безвылазно сидеть остаток дней в инвалидной коляске, тоже почему-то никого не волнует. Эх, анатомия спинного мозга, отсутствие сосудов, одна диффузия. Центры всех функций там, в спинном мозге, а какие водолазы парни: рост, вес, цвет глаз – жеребцы из отборной роты. И маленький, ничего не весящий пузырек газа, не растворенный ни в жире, ни в плазме, но какие разрушения!

Но полковники говорят о массовых потерях! Вот, говорят, начался, к примеру, бой за высадку. Давайте считать, сколько пораженных окажется в воде, а, сколько на берегу, в зависимости от степени напряженности боевых действий. Вот и поговори с такими.

Далее специальные вопросы, а напоследок, перед застольем, шутка председателя, это на прощание, как напутствие, нужно так понимать:

– Если, товарищи, помощь приходит быстро, то санитарных потерь полно, а если запаздывает, то этих санитарных потерь нет вообще!

Ясно, что он хорошо усвоил принцип сортировки при нанесении противником массированного удара. Все правильно, главное четко знать свое дело, тогда можно успешно воевать.

После этой первой комиссии я уже спокойно относился ко всем последующим. Тем более, что с грузовиком у пожарников я договорился заранее. И дело в шляпе. Как понаедут, тут же везем их в Супсу за бамбуковыми удилищами. В Гегечкори за дешевыми, почти даровыми цитрусовыми и к Резо или Цкарачкара за чачей из абрикосов – и комиссия довольна до безобразия.

А то еще есть вариант – попробовать на морвокзале фирменных купат. Неплохой ресторан на морвокзале, я одно время частенько туда захаживал. В общем, как себя вести с комиссиями, я понял, и больше меня проблемы по этому вопросу не донимали. Обычно хватало нескольких фраз во время застолья, чтобы расположить к себе этих мордастых проверяющих. Кроме всего прочего, конечно. Как-то во время перерыва в застолье подходит в тамбуре ко мне председательствующий и говорит:

– Ну что, перевести вас отсюда? Вы мне понравились, ясно излагаете.

Я подумал, чего это он ко мне подошел с таким предложением? Ведь я только один раз в разговор вмешался. Когда кончились эти обязательные тосты, вернее не закончились, им, по местным обычаям, нет числа, просто больше четырех или пяти никто из наших не знал, то стали предлагать тосты кто как мог. Я, чтоб подстроиться под общую дудку, начал болтать о всеобщей доброте. Поднял стаканчик и говорю:

– Как говорил Лао Цзы, покажи мне насильника, который хорошо кончил – я возьму его в свои учителя, – потом повернулся к председательствующему: – Знаете, всему нашему личному составу понравилось, что во время проверки вы, как председательствующий, подошли с меркой Великого философа древности, особенно, когда касалось наших профессиональных знаний. Итак, за оправдательный уклон в отношениях!

Председательствующий покачал головой, как будто собирался заплакать, и произнес:

– Какие люди пропадают.

Потом уже подловил меня этот полковник в тамбуре – перепил дядя, это ясно, и никакого перевода не будет, перевод в Севастополь так просто не делается.

Общаться с комиссиями я больше не боялся, но вот что донимало по-настоящему, так это то, что происходило в части, в бригаде, каждый день, всегда. Например, заспорил я о доктрине с Олегом, нашим водолазным специалистом. Так Олежек стал упираться насчет того, что все правильно в руководящих положениях. Я понимаю, в водолазном деле, при водолазных спусках нельзя применять никакой самодеятельности. Потому Олег так и рассуждает, по принципу: «Написано – надлежит непременно выполнять». Так вот, Олежек отмахнулся насчет моих поэтических, с его точки зрения, выпадов о ценности каждой жизни и говорит:

– Во всем так! Выполняй приказы беспрекословно – и никаких осложнений не будет ни в чем.

– Ни в чем? – еще переспросил я.

Но буквально за полгода до получения своей третьей звездочки на строевом смотре Олегу впаяли трое суток за обман начштаба. Не поддел, как было приказано, парадку под шинель, а начштаба возьми да проверь. Меня, правда, не было, я в госпиталь успел ноги унести с этого строевого смотра, но свидетели рассказывали, как все произошло. Начштаба уже мимо прошел, но почему-то возвратился к Олегу и приказал ему расстегнуть шинель. Олег, говорят, скис, ведь при первом обращении начштаба Олег ответил, соврал, то есть, что парадка у него поддета. Не поверил, наверное, начштаба. Вообще-то начштаба – въедливый мужик. Как притащится в госпиталь, хоть прячься в инфекционное отделение, в которое посторонним вход воспрещен. То ему нужно матроса-водителя накормить, то его самого, а потом, когда насытится, начинает предъявлять жалобы то на печень, то на сердце, то на легкие. Хорошо, что про наличие селезенки у себя в организме начштаба, видимо, не знает, а то пришлось бы ему ставить после цирроза печени, хронической ишемической болезни сердца и силикоза легких еще и тромбоцитопеническую пурпуру и предлагать удалять эту самую селезенку. Ну, да ладно, Олег, значит, после такого афронта заперся в своей каюте на барже и не показывался трое суток, никуда не показывался, а потом, когда вылез на свет, то сразу взялся за дело. Организовал в бригаде секцию бокса. Видимо, в прошлом был хорошим боксером, раз взял на себя такую смелость. Начал по вечерам отбивать матросам черепушки, да так азартно, что наши ублюдки, в первую очередь Воронин, тут же двинули решение:

– Он тренироваться сюда прибыл или служить?

Весной свозил Олег команду на спартакиаду флота, отбил нескольким матросам головы, стал чемпионом, и, естественно, с него взыскание сняли. Это могло не спасти, я имею в виду подвижничество на ниве спорта. Начфиз мне рассказал, как отпустил начштаба Олега на спартакиаду. Начштаба, когда ему начфиз подсунул на утверждение список команды для поездки на спартакиаду, увидел фамилию Олега и тут же вычеркнул.

– Этот не пойдет, нарушитель дисциплины! А нашу бригаду на флоте должны представлять только дисциплинированные подчиненные!

Начфиз говорит, пришлось, чуть ли ни головой о паркет стучать, доказывая, что без Олега команде на соревнованиях делать нечего. Тогда начштаба снизошел:

– Ладно, как эксперимент разрешаю!

Вот я давно понял, что самое главное во всем – это везение. Повезло – и все получится, и пойдет, как ты хочешь. А не повезет, то хоть что делай – не пробьешься. Интересно, что бы предпринял Олег, если б после вынужденного мордобоя его вновь прокатили бы со званием и с продвижением по службе? Мне кажется, что он так и перевелся при первой же представившейся возможности, не определившись. Но ведь перевелся!

Я встретил недавно Олега на Большой Морской. Разговорились. Так он мне поведал о теперешних своих проблемах. На корабле, куда он перевелся, командир уж очень строг. За счет нарушения распорядка дня пытается поддерживать порядок на борту. Олег как-то вмешался, сказал командиру, что, согласно корабельному расписанию, матросы имеют право перед подъемом флага отдыхать в течение двадцати минут, а не заниматься приборкой. «Нарушение», – говорил командиру Олег. А тот ему ответ:

– Человек, заинтересованный в безукоризненном порядке на своем корабле, не может так рассуждать!

Во! Проблемы у Олега. Ну что делать, если хочет Олег служить и нравится ему это дело. Пусть служит. Олег признался мне, что нашли у него врачи язву, так сразу поставили вопрос о списании на берег. Олег еле вымолил у докторов, чтоб не делали этого. А когда доставили на борт, то, как выразился Олег: «Все в животе перестало беспокоить! Я стал здоров!»

Вот он, психоанализ! Впрочем, кто об этом методе лечения в военной медицине вспоминает? Бедняга Фрейд, зря упирался, создавая теорию! При массовых санитарных потерях метод неприменим!

Странно, но я скучаю по Олегу. Когда с ним – то опора рядом, и такая, которая никогда не подведет. Наверное, это потому, что на фанатах мир держится. Жаль, что я не фанат, хоть бы в чем-то был фанатом, а то одна пустота вокруг. Впрочем, мало ли по кому и по чему я скучаю! Хандра…

Так вот, военная доктрина тоже частенько давала в мирное время трещины. Привели в госпиталь, я как раз только начинал дежурить помдежем, матроса из бригады. По его произношению я понял, что молдаванин, «л» произносил с мягким знаком, как «ль». Потом заглянул в документы, точно, из какой-то Пырлицы или из Бутешт родом, не помню уже.

Так вот, в тот раз дежурным по госпиталю был инфекционист Лазарев, неплохой, как мне кажется, мужик, во всяком случае, свое дело знает. Начал Лазарев этого молдаванина «крутить», что да как? В медкнижке у матроса чего только нет, о чем только не писали наши предшественники. Ну, стали мы осматриваться. Миндалины удалены, сердце в норме. Есть, правда, небольшая припухлость правого коленного сустава, но функция не нарушена и болей почти нет. Сидим с Лазаревым и слушаем, как пациент верещит, что он очень болен и прочее. Тут дверь в процедурную распахивается, и влетают, как потом выяснилось, старпом и замполит корабля. Ну, Лазарев, как положено в таких случаях:

– Выйдите вон, пожалуйста! Здесь осмотр!

А пациент, как будто его скипидаром намазали, как заорет, что шагу без медицинской помощи ступить не может. Тут мы смекнули, что неспроста два офицера в процедурную ломились. Сами вышли в приемную. А там такое началось: старпом взахлеб начал рассказывать, что матрос лодырь, «шланг», отлынивает, что завтра выход в море, а людей на борту не хватает. В это время замполит корабля в стороне «драл» старшину команды за то, что тот без ведома командира повез больного в госпиталь на консультацию. И такой гвалт поднялся. В общем, решили, что после выхода в море, когда корабль вернется, госпитализировать молдаванина в плановом порядке для обследования, тем более что показаний для экстренной госпитализации нет.

Молдаванин выскочил из приемного отделения с криком:

– Пошли к черту! Убийцы, а не врачи!

Старпом посмеивался:

– Ничего, мы его в море вылечим. Там он другое запоет!

Потом старпом спросил у Лазарева:

– И все-таки, есть у него что-то серьезное?

– Серьезного нет, но в плановом порядке обследовать нужно, так что привозите после выхода! Хорошо?

– Добро!

Я-то старпома понимаю, если что – виноват сам старпом, а если с молдаванином ничего страшного не произойдет, то можно командовать сколько угодно. «Драть» начинают при осложнениях. И все-таки любого старпома где-то внутри точит мыслишка: «А вдруг серьезная болезнь, а вдруг осложнение?» Тогда прощай карьера из-за какого-то моряка.

В общем, с молдаванином в тот раз разобрались. Проходит спокойно полчаса, не больше, как втаскивают в приемное отделение на руках подростка-грузина из местных. Вырван кусок бедра – со взрывпакетом экспериментировал. Стиснул паренек зубы и плачет – волевой парнишка!

Ну, ввели ему морфин с атропином да отправили в городскую больницу. Сели, перевели дух, смотрим, вечер подкрался. А из этого вечера выныривают «кенгуру» пограничников. Во – дежурство! Под руки два парня в зеленых фуражках вводят третьего. Я только глянул, какой паренек бледный, сразу понял, что придется госпитализировать. Говорю Тане, по-моему, она в тот вечер в приемном дежурила, мол, заполняй историю болезни – этот наш будет.

Ведут парня через приемную, и тут он теряет сознание. Мы с Лазаревым переглянулись и к кушетке подошли. Пока Лазарев расспрашивал провожатых, что да как, я осмотрел зев. Боже, только в старых учебниках я видел такую картинку токсической ангины! На вспухших до безобразия миндалинах – некротические пробки. Здесь все ясно, парня нужно срочно «садить» на пенициллиновую иглу. Тут погранец открывает глаза и говорит:

– Доктор, дайте таблеток и отпустите, в наряд на заставе заступать некому!

И вновь теряет сознание.

Во, порядочек! Не то, что у наших бабуинов, черт бы их побрал!

Но я лично на заставе или где там, в отряде, служить не хотел бы. У погранцов санитарных потерь никогда не бывает, так история учит. Камикадзе – по-нашему, смертники!

Как-то, уже на другом дежурстве, притащилась пожилая пара: старик со старухой. Интересно, как старик договорился о консультации? Наверное, кто-то знакомый, потому что, судя по виду, денег у него не хватило бы. Я недавно подслушал разговор двух грузинок. Смысл в чем: дала начальнику госпиталя говорившая триста рублей, а хирургу сто пятьдесят. И далее следовало излияние радости, что дешево, по сравнению с городским здравоохранением, а профессионализм выше. Ну да ладно. Старик привел свою жену, у которой голеностоп опух до угрожающих размеров. И, так получилось, незаметно оказался я за спиной старухи. Она пыталась снять туфель, но боль ее донимала, и старуха все приговаривала:

– Колечка, Колечка!

Колечка стал ей помогать да дернул за ремешок сильнее, чем старуха могла терпеть, тут же последовало:

– Чтоб ты сдох, Колечка.

Вот такая военная доктрина в мирное время. Но сейчас меня интересует только один вопрос: если я сам заболею, то обращусь к врачу или буду лечиться сам? Тогда, лейтенантом, я бы еще обратился, а сейчас больше склоняюсь к мысли, что только в неотложном состоянии отдамся коллегам, когда невменяем буду. Пусть тогда кромсают, злодеи-коллеги. Все-таки – Доктрина!