У каждого свой метод в работе. Лично я любил покопаться в анамнезе молодого пополнения. Это только политработникам кажется, что Фрейд вместе со своей теорией с ума съехал, а любой врач знает, что это, мягко говоря, не так.

Я любил копаться в комплексах не только молодых, но и старослужащих, этих борзых «годков», но приятнее всего поговорить, влезть под черепную коробку молодого, который еще не обретается среди «годков», еще не шарахается от офицеров, еще офицеру верит и надеется на помощь. «Годок» что – «годку» домой пора, и вертел он и службу, и всех по службе. «Годку» вся молодая команда готовит дембельский альбом, сам «годок» шьет себе дембельскую форму и выходит только на построения. В общем, с необтесанными более интересно беседовать, чем с обтесанными. Последние, заразы, уже все знают, и ответы их можно прогнозировать. Спросишь, бывало, «годка»:

– Были черепно-мозговые травмы?

– А как же, часто, я работать не могу, сразу голова кружится.

И в таком духе, все для своей выгоды, вроде их не Родину защищать призвали.

А с молодым проще. Спрашиваю:

– Нейроинфекции были?

– А что это такое?

Ясно. Далее.

– Не помнишь, может, мать рассказывала или кто из родных, ты при рождении сразу закричал?

– Нет, говорят, при какой-то асфикции родился. Что это, товарищ лейтенант?

Я не реагирую, спрашиваю еще:

– А травмы были? Сознание терял?

– Переломов не было. А сознание… Ну, подрались как-то, потом еще…

– Учился как? Средний балл аттестата?

На этот вопрос почти все отвечали с удивительным постоянством.

– Три балла!

Это и хорошо, ибо водолаз должен быть без лишних мозгов в голове. А то даже Кешик, уж насколько у него нервы стальные, и то попался – рассказывал мне. Как-то погрузился на метров сто двадцать, сошел с платформы и двинулся, куда нужно было, а тут слышит, как зовет его жена:

– Кешик, я здесь!

Струхнул Кешик не на шутку и давай подгребать назад к платформе, что-то понес несуразное в переговорное устройство, на поверхности паника – водолаз зашизовал. Начали поднимать Кешика. Но быстро не поднимешь – ступени декомпрессии. В общем, подняли Кешика на первую ступень, он успокоился, говорит, мол, устройство сломалось, продолжаем спуск. Потом, на обследовании, копали Кешика, что да как. Но разве признается водолазной комиссии кто-нибудь, что с женой нелады? Конечно, нет. Врачам сейчас никто ни в чем не признается – ведь врач обо всем «абортивном» обязан в политотдел доложить.

Со срочной службой проще, пока они еще не закрылись в коробочке, в которую всем без исключения вход закрыт, можно выявить пограничные состояния. А что, как прыгнет тот же, например, Миркиз с ножом на Кешика, да с дуру подрежет моего любимого командира, пусть даже случайно, сразу ко мне бросятся ответственные лица: политмарсо, юстиция и другие войска, начнут теребить:

– Куда вы смотрели? Психопат на борту!

А я им достану листочек с ответами бойца и его признания в энурезе, который никто не брался лечить, и ловким движением подсуну к носам. Взятки гладки, командиру докладывал и документ есть. Все шито-крыто. Хотя от бойца, конкретно от него, трудно агрессивных выпадов ожидать. По тестам Розенцвейга он бы потянул на самую нормальную личность.

У парня, кроме энуреза, астенический синдром и еще куча мелочей, вплоть до неярко выраженной олигофрении, но со службы его не отпускают по простой и единственной причине – некому в бригаде на погрузке металлолома работать. Я как-то наблюдал за работой Миркиза. Он грузил магнитом металлолом на машину, где-то на свою голову научился. Классно, нужно отметить, этот доходяга работал. Но в чем беда – подходят местные, радостно гыркают, подносят матросу стакан чачи и просят погрузить понравившееся железо. Разве матрос откажет! И вечером матрос Миркиз, этот мелкий, сморщенный, как будто уже имеет цирроз печени, рыжий до кончиков ногтей, да еще с походкой как у новорожденного жеребенка, человечек прибывает в часть пьяный, как лорд, и начинает судорожные попытки в удержании вертикального положения тела. Дежурный, согласно Уставу, отправляет матроса Миркиза на гауптвахту. Но уже утром сам комбриг вызволяет того и отправляет на работу. И такие инциденты по парочке раз в неделю. Когда я стал служить уже по второму году, Миркиза перестали отправлять на губу, для него приготовили лестницу и спускали по ней в трюм минно-торпедной баржи. Спускали без матраца и подушки и, естественно, без одеяла. Сначала вытаскивали из трюма боксерский мешок и «железо», которым тренировал свою силу Олег, а потом спускали пьяного Миркиза. Тогда же, по второму моему году службы, к нам в часть перевели мичмана с корабля, тот привнес новшество – трюм поливали забортной водой, а потом уже спускали Миркиза.

Мы своих ублюдков не отправляем на губу, зачем? Рассказывал мичман. Командиру фитиль за плохую воспитательную работу, начальнику службы тоже, у корабля красное знамя из рук долой. Мы сразу водичкой обрызгаем в цепном ящике – и туда пьяненького на ночь. Утром дрожит, бедолажечка, как осиновый листочек, и уже не хочет попробовать грузинского винца.

Водоплавающие вообще практики, этого не отнять. Миркиз часто заходил ко мне в кабинет, просил помощи. А что я могу сделать, с его энурезом? Ну, проколол я ему курс аминазина, вроде, говорит, стало лучше. Только лечебный эффект аминазина вызывает у меня сомнение. Говорят, после серы, то есть инъекции сульфазина, второй по болевой реакции аминазин. То-то мучений у Миркиза было! Да и что можно сделать с энурезом на фоне массированных доз алкоголя? Когда сфинктер мочевого пузыря вообще ничего не держит, тоже в наркозе. Вот и спускали Миркиза в очередной раз в трюм, а ему там становилось плохо, он потом кашлял, голова болела, насморк, но, слава Богу, до воспаления легких не дошло. Миркиз сошел на берег первым, по личному распоряжению комбрига. Не знаю, но мне Миркиз не был противен. Никогда этот матрос не ругался, ни с кем не спорил, можно было решить, что он и не старослужащий, так покорно и молча терпел он, что над ним вытворяли, а когда было невмоготу, приходил ко мне. А что я мог сделать?

Были и другие матросы.

Перевели в нашу часть как-то с корабля матроса за проступок. Проступок, ясно какой – годковщина. Появился, значит, матрос Пылеев. Тоже, как Миркиз, маленький, сморщенный, но вредный до безобразия. Миркиза хоть заставляли пить, а этот сам все находил. И долго не знали, где же он достает пойло? Потом стало известно, где. Рассказал мне однажды Женя Коптелев, как, будучи в патруле, прошелся мимо местного кладбища. Идет Женя мимо этого кладбища, слышит, кто-то выводит разухабистую песню.

– Так грузин не поет! – говорит патрульным Женя, что с ним на подводке службу несли. – Пошли.

Точно, через минуту вываливается им навстречу Пылеев без головного убора, гюйса и с двумя бутылками вина в руках. За Пылеевым еще трое. Ну, Женя тут же их всех выловил и доставил согласно этикету. Стало ясно, где Пылеев разживается спиртным. Но Пылеев вечно капризничал, когда его в камеру вели, все грозился Кешика прибить или еще кого-нибудь. Как-то, сволочь, поднял руку на меня, но матросы перехватили. Вновь отправили Пылеева на губу. Когда страсти утихли и мичманы развели матросов, вышел я с Кешиком на пирс. Кешик стоит на пустом пирсе, потом поворачивается ко мне и говорит:

– Завтра его вернут, так можешь ему в морду пару раз заехать у себя в кабинете, чтоб хоть врача уважал. Только без свидетелей. Понял, док?

– Понял, – говорю.

А сам думаю, как это я буду лупить этого мерзавца Пылеева?

Утром привезли Пылеева в похмельном синдроме, опухшего, с всклокоченными волосами.

Я завел Пылеева в кабинет, а он все еще твердит:

– Простите, доктор, простите, доктор, я не буду, я ничего не помню.

Ну, как ударить такого? В общем, я помолчал немного, потом говорю:

– Пылеев, вы не правы! Ясно? Убирайтесь с моих глаз!

Вышел Пылеев, через минуту заходит Кешик:

– Ну, что, док, врезал ему?

– Врезал, только не сильно, я же сильно не умею, нужно в следующий раз Олега попросить.

А Кешик говорит:

– Олег скорее нам с тобой челюсти посворачивает, чем матроса тронет хоть пальцем.

Потом Кешик посмотрел под стол, где обычно бутылочка со спиртом стояла, но я сделал вид, что не понял намека. Тогда Кешик устроился на стуле и начал рассказывать, как он обломал одного дерзкого матроса в каком-то дальнем плавании. Матрос, как водится, не подчинялся Кешику и даже издевался. Кешик тогда был лейтенантом, и не просто лейтенантом, а хотел служить как «бобка». Так Кешик взял как-то у врача касторки и заставил матроса выпить целый стакан, силой заставил. А когда матрос проглотил дозу, тут же, как двинет по брюху кулаком. У матроса, естественно, все содержимое кишечника оказалось в штанах. Кешик подождал, пока матрос постирается, опять влил ему в рот касторки и вновь по брюху кулаком как двинет. Вот такой фокус сотворил Кешик.

– Так вот, при моем появлении к третьему разу вытянулся матрос по стойке «смирно». Вот тебе и «годок»!

Интересно, а я и не знал, что Кешик тоже отменный практик. И зачем человек пьет? Ему бы до комбрига расти и выше.

Как-то я снял анамнез на предмет пограничного состояния с матроса Гары. Был такой «половинка» по сроку службы. Так, серость и посредственность. По-русски, правда, на службе выучился разговаривать без западно-украинского акцента, но книжек никаких не читал, аттестат имел ровно три балла, но в «залетах» не был замечен, не употреблял спиртного, в общем, служил исправно. Когда я возвратился из интернатуры и Воронин развернул широкую работу по поводу порки меня, как отъявленного комсомольца, позорящего свое высокое звание, Гара подал заявление в партию. И вот комсомольское собрание, на котором два вопроса: первый – поставить мне фитиль, второй – выставить Гаре «добро» на прием кандидатом в члены КПСС.

Со мной Воронин расправился быстро. Побряцал эпитетами: стыдно, позорит, не оправдал, для профилактики и тому подобное. А потом сразу поставил на голосование:

– Кто за строгий выговор?

Все подняли руки, даже я, для смеха, поднял. Помню, поднял руку и думаю, что через пару лет, когда я по срокам уже выйду из комсомола, то подарю учетную карточку Воронину, чтоб себе на стену в кабинете повесил.

Потом стали Гару разбирать. Тут я взял слово.

– А зачем ты в партию подаешь заявление? Ты что, ощущаешь внутренний позыв быть среди лучших?

Гара посмотрел на Воронина, но тот опустил глаза и подождал минуту, потом, когда пауза затянулась, взял слово:

– Я думаю, что человек, прежде, чем подать заявление, подумал, поэтому решение его не скоропостижное, а продуманное. Так, Гара?

– Так.

– Тогда у меня еще один вопрос!

Воронин посмотрел на меня и поморщил свои усики.

– Мы с тобой беседовали, помнишь? – обратился я к Гаре.

Гара кивнул.

– Аттестат у тебя на три балла еле тянет, ну, это ладно, несовершенство системы образования. А сам-то ты книги читаешь? Если да, то, какие, назови любимых авторов.

Гара опять посмотрел на Воронина, тот вновь опустил голову и подождал с минуту. Гара засопел и произнес еле слышно:

– В школе читали.

– Школьная программа: Толстой, Андреев, Куприн… – не унимался я.

– Я закончил украинскую школу.

– Отлично, тогда Панас Мирный, да? Коцюбинский, Стельмах, помнишь?

– Стельмах? Нет, других читали.

– Кого?

Опять Гара молчит и только глаза на замполита косит. Естественно, Воронин берет слово:

– Я считаю, что у кандидата в члены КПСС Гары будет время пополнить свой теоретический базис за время службы, и партия, вернее, членство в партии только будет способствовать этому. Правильно, Гара?

– Правильно.

– Тогда у меня есть еще вопрос! – вставил я.

Воронин повысил голос.

– Есть предложение прекратить прения и перейти к голосованию.

– А если я не совсем понял, какой перед нами кандидат? Я имею право спросить?

– Имеете, да только сначала проголосуем за предложение, – продолжил Воронин. – Итак, кто за прекращение прений?

Все подняли руки, для смеха поднял руку и я.

– Так! – Воронин стал суровым. – Единогласно!

Помолчал еще секунду, строго осматривая лица, и продолжил:

– Переходим к голосованию. Кто за то, чтобы комсомольца Гару А. П. рекомендовать кандидатом в члены КПСС, прошу поднять руку!

Все подняли руки, я тоже поднял.

– Хорошо, единогласно! – промолвил Воронин и с еще большим, чем прежде, суровым видом поднялся и поздравил Гару с удачей.

Гара покраснел до корней волос, и что-то прошептал, но я не расслышал слов.

Я поднялся и сказал:

– И все-таки можно высказаться, пусть после голосования?

Воронин барственным жестом попросил меня продолжать.

– Что я хочу сказать, товарищи, – начал я, матросы по тону моего голоса поняли, что я волнуюсь, затихли и подняли головы, как насторожившиеся суслики. – Как сказал один латиноамериканский писатель, называть его не буду, все равно вы его не знаете, что миропорядок внизу есть отражение миропорядка горнего.

Меня тут же перебил Воронин.

– Нет уж, товарищ лейтенант, вы назовите, а вдруг мы знаем! – и уже щека Воронина задергалась вместе с усиками.

– Борхес, друг Пиночета! Так вот…

Но Воронин как с цепи сорвался.

– Что-то мне непонятно, как может на комсомольском собрании произноситься имя палача чилийского народа? А? Или вы забылись, где находитесь…

Тогда я перебил Воронина.

– Это вы забылись! Как вы разговариваете? Это не политотдел!

В общем, меня понесло. Матросы не знали, что делать.

– Перерыв! – крикнул Воронин.

Я выскочил на верхнюю палубу этой дурацкой баржи и побежал к себе в кабинет. На собрание я больше не возвращался. Потом узнал, что Воронин поливал меня грязью почти полчаса и все нажимал на то, что, на собрании все равны, независимо от званий и партийной принадлежности.

Когда я бежал под дождем в свой кабинет, сорвавшись с комсомольского собрания, понял, почему военных называют «ангинами». Потому, что военный может так, в переносном смысле, конечно, схватить за горло, что хуже ангины, вернее, ее осложнения, так называемого ложного крупа. У меня были больные с ложным крупом. Дышат тяжело, с хрипом и свистом, положение вынужденное, страх в глазах, и только мощной отвлекающей терапией можно снять приступ. Какую отвлекающую терапию применить Воронину? Но самое обидное, что я стал тогда за собой замечать, что чем больше общаешься с «ангинами», тем сам все больше «ангиной» становишься. Обидно, и никак не остановить процесс.