Что меня всегда удивляло, так это местный среди мужиков обычай целоваться при встрече. Встретятся два грузина и начинают в губы друг друга целовать, чуть ли не в засос. А я стою рядом и вижу, как они губами друг о друга елозят. Странно как-то. Тем более, во мне все время живет одно воспоминание. Помню, когда только-только поступили в «систему», то по кубрикам вечерами устраивали всякое шумное баловство. Так вот, был у нас один Гена Пружинин, маленький, нежненький, мягонький и вредный, зараза, до смерти изведет своими вопросиками или просьбами. Перед выпуском стали распределять во взводе книжки, которые выделили на весь курс. Стоим взводом и рассуждаем, кому какие дать. Естественно, пришли к выводу, что нужно разыграть, чтоб никому не было обидно. Так против этого решения один Гена выступил, зануда. Кто-то не выдержал и говорит ему:

– Генчик, я лично куплю тебе книгу по хирургии под названием «Мышца, поднимающая производное мочевого пузыря у мужчин в электромагнитном поле».

Так Гена и не обиделся. Так вот, устроили как-то кучу-малу, в толпе, пока кувыркались и боролись, меня прижали к Генке, и я решил для смеха поставить ему на щеке засос. Короче, присосался я к щеке, а толпа мечется, и мои губы соскользнули к его губам. И странное дело, я не ощутил разницы между его губами и губами девушек, с которыми приходилось целоваться. Вот тогда мне стало страшно, что я какой-нибудь патологический тип. Я отпрянул тогда от Генки, ну, в общем, удалось все перевести в шутку. Но когда я вижу мужиков, которые лижутся посреди улицы, закрыв глаза, я не могу не подумать, что они ощущают. Может, то же, что и я тогда с Генкой? Такое вот дело. А то был у меня интересный разговор с одним «голубым». Как-то дежурю я по госпиталю в воскресенье, сел на терапии с сестрами чай пить, вызывают в приемную к телефону. А на проводе наш новый прокурор, активный такой подполковник, что Лешу Серова засадил на шесть с лишним лет в грузинскую тюрьму. Я струхнул, думаю, неужели по мою душу. Слышу, нет, дело другое.

– Лейтенант, нужно срочно двух педерастов обследовать и мне доложить, у меня Москва на проводе. Понял?

– Так точно, товарищ подполковник! – кричу ему. Понял, что сотый приказ в действии. А сам думаю, на предмет чего их обследовать? Положил трубку и тут же позвонил кожнику, спрашиваю, что да как в таких случаях? Курицын мне все объяснил. Я сел у окна в приемном отделении и жду «голубых».

Точно, через какое-то время подкатывает «кенгуру», на кузове матросы с автоматами выволакивают старлея из дивизиона, которого я частенько встречал в бригаде, и какого-то матроса. Ничего себе, думаю я, педерасты.

Вводят их ко мне в приемную, а у меня все готово. Состроил я суровое лицо и давай соскабливать у них с цилиндрического эпителия, где бы он ни рос, микрофлору. Потом покрасил мазки, смотрю, везде гонококки. Во дела! Докладываю прокурору, он от радости чуть не воет. Ну, потом, через два дня, когда в дело включился начпо, меня так «выдрали» за эти мазки. Переосвидетельствовали по приказу начпо еще раз любовников и ничего не нашли, но меня оставили в покое, то есть обошлось без последствий. И, слава Богу. И вообще, когда на бригаде все стало известно, я подивился, что меня в покое оставили и не таскали свидетелем в суд. Старлей давно этим делом баловался, не в то училище пошел, бедняга, так вот, как-то затащил к себе матроса, якобы для перевозки вещей, и оставил на ночь, а дальше море крепленого вина и ночь любви. Когда рассказывали о том, как у них все это происходило, я сразу вспомнил выражение лица матроса, он стоял перед тем, как я его обследовал, в смотровой – мол, я тут ни при чем, я не виноват и вообще я выполнял приказ. А на самом-то деле… И вообще, если б матрос своему земляку не обмолвился, то никто ничего бы и не узнал. Но земляк тут же въехал в морду новоявленному защеканцу и сказал:

– Пока, пидор, не заложишь прокурору старлея, к нам не подходи!

Что было поголубевшему делать, пошел и заложил.

Но я не об этом. Старлея, естественно, посадили в грузинскую тюрьму, матросу ничего, как же – первый донес. А если б старлей донес первым? Ну ладно, я не об этом. Когда на несколько дней выпустили старлея из Тбилисского изолятора порезвиться перед судом, я встретил его в городе. Он горестно покачал головой, когда меня увидел, будто я его партнер и разница только в том, что я еще не попался. Размечтался, бедняжка.

– Пошли, док, выпьем, поболтаем!

Пошел я с ним в ближайший духан, выпили, и я ему задал только один вопрос:

– Слушай, вот ты мальчика так сказать… им не больно? Они не плачут?

Старлей вытаращил глаза и сказал:

– Что ты, они сами хотят.

– А сколько у тебя было баб?

– О, штуки три.

– А мальчиков?

Старлей махнул рукой и сказал:

– Ну-у, человек пятьдесят.

Так вот, когда я стоял в Сухумском аэропорту, то казалось, что в последний раз на ближайшие полгода наблюдаю крепкие мужские поцелуи. Всякому молодому лейтенанту положена интернатура, иначе просто нельзя выполнять свои обязанности. Поэтому меня и послали в Севастополь на пять с половиной месяцев. Интернатура по водолазной медицине. Я стоял в Сухумском аэропорту недалеко от мемориальной доски в память Надежде Курченко, которую ухайдакали два брата-прибалта, когда угоняли самолет за границу, и думал, что полгода мне удача подарила. Но тут в мои думы врывается пожилой такой грузин и спрашивает:

– Коньяк, генацвале, хочешь?

– Не понял? – говорю ему, хотя сам понял, что ему от меня что-то нужно.

Осмотрелся тихонько так – точно, неподалеку молоденькая грузинка мнется.

– Ты из Поти?

– Из Поти.

– В Симферополь?

– В Симферополь.

– Слушай, дорогой, не посмотришь за дочкой? Мене нужно обратно, а ваш рейс опаздывает. Проследишь? А? Офицер!

– Прослежу.

Грузин обернулся и крикнул по-грузински:

– Моды як! Чкара!

Я знал, что это означает: «Иди сюда! Быстро».

Девушка подошла. Ничего так девчушка, молоденькая, даже красивая. Помнится, я даже размечтался поначалу. Но батя ее что-то затараторил, тут перевода я уже не знал. Но лицо девочки резко побледнело. Потом грузин стал прощаться, ушел, и мы остались одни.

– Как тебя зовут?

– Света.

– А разве это грузинское имя?

– А какая разница?

Она по-русски говорила совершенно без акцента.

– В Симферополе в универе учишься?

– Да, на третьем курсе.

– Пойдем, посидим где-нибудь, поболтаем о непреходящих духовных ценностях, или папа запретил?

Она неопределенно пожала плечами.

Потом я предложил выпить. Она не отказалась. В каком-то духане сели с ней в уголке и под острыми, как местная приправа к мясу, взглядами стали потягивать коньячок.

Света быстро свела мои потуги в разговоре на национальный вопрос, будто разбиралась в нем. Во-первых, национальный вопрос у нас решен в 1917 году, а теперь остались только национальные отношения. Чему их в универе учат?

– Хочешь сказать, русские ваших давят? Не надо, читал я Александра Казбеги, шизофреника этого – что ни страница, то каннибалы-казаки или что-нибудь в этом роде.

– Как ты смеешь? Кто шизофреник?

– Извини, но я врач и знаю его историю болезни.

Она как будто не услышала моих слов, и, вообще, зрачки ее расширились, словно только что ей закапали в глаза атропина, а кожа, как мне показалось, стала горячей и сухой, точно как при атропинизации. Или когда, например, белены объедаются.

– Грузия ошиблась два раза! – упиралась Светка. – Если в первый раз деваться было некуда, турки резали, поэтому и возник Георгиевский договор, второй раз после революции 1917 года. Зачем было в Союз вступать?

– А что, хочешь второй Сальвадор? – ее активность и уверенность в себе меня потешали.

– Тогда никакого Сальвадора бы и не было. Да и сейчас не будет.

– Это почему? История учит – Шаша, Хиос, где там еще резня была, не помню сейчас.

– Не будет и все!

Неплохая девка, приятно было общаться, если б еще и продолжение. Выпили еще. Я, если честно признаться, закосел, как будто не имел привычки пить коньяк.

– У нас есть своя интеллигенция.

– Встречал я среди местных врачей уникумов, вши гормонами лечат.

– Что, у вас все врачи как Павловы?

Ух, ты, про Ивана Петровича слышала. Я, помнится, даже протрезвел на время после таких слов. Поэтому и ответил невпопад:

– Ты права, взятки не грузины придумали, но лечиться они любят, национальная черта – ипохондрия.

– А что такое ипохондрия?

– Знаешь, когда я работал в психушке, был у меня один ипохондрик. Он жаловался так: у меня высыхают мозги, осыпаются в бронхи, вызывают кашель, и я чихаю, а потом наступает воспаление легких.

Тут к нашему столику подсели местные ребята с густыми черными усами, стали знакомиться, заставили весь стол бутылками, загыркали со Светкой на своем языке. Потом начались тосты. Далее уговаривали нас остаться у какого-то Шалвы на ночь. Но я из последних сил поднялся и потащил пьяную Светку за собой. Правда, эти чернявые успели нас основательно облизать, когда прощались. Чтоб они провалились!

В самолете я заснул, и открыл глаза, только когда приземлились. Сразу увидел, что Светки на месте уже нет, и что вышли почти все пассажиры. Я выбежал с чемоданчиком на поле, но Светка как, сквозь землю провалилась. Спросил мужика, чью рожу запомнил по самолету:

– Ты не видел, мужик, молоденькой такой грузинки, со мной в самолет садилась?

– Она взяла такси и минут пять назад уехала.

«Ну, слава Богу», – подумал я и пошел искать и такси, и пиво.

В интернатуру, естественно, опоздал, в телефонограмме, как водится, все напутали. Но папа Ерхов, начальник интернатуры, пошел на милость, построил меня в течение получаса у себя на ковре, а потом приказал получить белье у дежурной. Отличный мужик.

В общем, проучился я чуть более месяца. Пока встречался с ребятами, которых не видел со дня выпуска, пока обтирался в группе, пока договаривался по всяким мелочам с преподавателями, успел влететь в очередную неприятность. Точно, мне на роду написано влетать в неприятности. Что поделаешь – по таблице Розенцвейга я выдаю только агрессивные ответы, а значит, обречен на «залеты». Обидно, ведь в душе я никому не желаю зла.

Как-то поссорился с Валькой, подружкой, а как теперь оказалось, нынешней моей женой. Так вот, поссорился с Валькой и пошел в гости к Сашке Целомудрому, он мне написал на клочке бумаги свой адрес. Сашка из одного со мной учебного взвода, я с ним в «системе» даже дружил, по пивбарам шастали. Кореш на все пять баллов, а тут его лодку перевели с севера к нам, на юг, и он снимает комнату в частном секторе. Но в тот вечер я до Саньки так и не добрался. Пошел по каким-то улочкам, которые, наверное, проектировались во времена татарской экспансии, не иначе. Улицы, видимо, строили после того, как бык помочился, так извивались передо мной. Иду, иду, везде номера домов заляпаны чем-то и темнота такая, будто я давно страдаю куриной слепотой. Потом вижу, впереди забрезжил фонарь на перекрестке. Правда, фонарь еле-еле горит, как будто лампочка у фонаря гигантскими мухами засижена. Но это лучше, чем полная темнота. Выхожу на свет, точно – перекресток. Сечет мелкий и нудный крымский дождик, в свете фонаря видны мелькающие дождинки, а под фонарем стоит группа подростков и кутается в непромокаемые куртки. Я подхожу и спрашиваю:

– Ребята, не знаете, в какую сторону дом номер сорок восемь?

– А почему так грубо спрашиваешь? – отвечает ближний ко мне, и я вижу, как тянется кистью правой руки к рукаву на левой.

– Что-что? – не понял я, но в тот момент парень резко выбросил руку, меня пронзила такая страшная боль, будто через левый глаз пропустили раскаленную стрелу. Теперь-то я знаю, что этот гад ударил меня нунчакой. Уж больно характерное повреждение оказалось. А что, тренированный подсвинок, кто ему помешал бы? Да и закон он знает, всегда окажется виноватым военный.

Я могу представить, как дальше все происходило. Шлепнул, значит, мне по мордам этот ублюдок. Я лег отдохнуть на мокрый асфальт. Они (тут два варианта) или бросились врассыпную, что маловероятно в том районе, в то время суток мог появиться разве что пьяный милиционер, или по второму, а это значит, что они обыскали мои карманы, взяли из удостоверения личности все деньги, ведь не могли деньги забрать свои? И оставили отдыхать. Заботливые парнишки. Так, оставили, значит, отдыхать, а далее, видимо, так: какой-нибудь хорошо проинструктированный таксист Иванов вырулил на освещенный перекресток после того, как отвез покупателя с водкой, и чуть не придавил советского лейтенанта, отдыхающего на мокром асфальте. Но сработал рудимент человеческой жалости. И таксист тоже обыскал мои карманы, но раз ничего не нашел, то вступила в силу инструкция – всех военных доставлять в сомнительных ситуациях в комендатуру на Ленина. Так и было сделано. Правда, одна накладка появилась, пока водитель Иванов, или как его там, ходил за патрулем в здание комендатуры, я пришел в себя и выполз из машины. Смотрю, – комендатура, я на ноги и ходу. Но дальше парадной прокурора не продвинулся. Да, потерял я в тот вечер бдительность. Поймали меня матросики, хорошо на флоте кормят, навалились на плечи, повисли, а мне много не надо, у меня портрет не как у Поля Робсона. И все, с разбитой мордой, с запахом того самого, чего не должно быть, когда переступаешь порог комендатуры, я был водворен в камеру.

В камере разболелась голова, я пропальпировал, насколько позволяла боль, свою скуловую кость, и понял, что она сломана. Одна из палочек нунчаки была, видимо, эбонитовая, и надо же, на сантиметр выше попади этот любитель восточных единоборств, бродить мне косым, в полном смысле слова, попал бы, гаденыш, в глаз.

Мерзость, какая, бить беззащитного, нет, что ли больше развлечений в этом городе? Я помню череп, что лежит в музее на кафедре судебной медицины, проломанный нунчакой. Страшная штука эти палочки. Могли бы и меня отправить к предкам, а череп переправить в музей кафедры.

Деж по комендатуре, когда заводил меня в камеру, спросил:

– Ссадину обработать?

– Пошел ты знаешь куда! – выругался я. – Сам знаю, как ссадины обрабатывать.

А матросик, что шел сзади, зашептал:

– Товарищ лейтенант, вы мочой рану промойте.

Я понимаю матроса, добрая душа, только кто ж обеззараживает раны экскрементами? Но стало на душе приятнее. Вот от кого нельзя ожидать подлости, так это от матроса, а говорят, что куда матроса ни целуй, везде поясница. Еще нужно покопать, как следует, кто это говорит, сам, небось, не ангел.

Так вот, башка стала буквально раскалываться от боли, любой звук раздражал, а тут в камеру втолкнули пьяного в стельку майора. Вот кому было хорошо. Как его втолкнули, он просеменил к деревянному возвышению и рухнул, как пулей занозенный. В какой позе упал, в такой утром и проснулся, и его первые слова были:

– О, а ты кто такой?

Я сидел на полу и, держась за голову, раскачивался всем телом.

– Ком с горы! – ответил я, а потом добавил: – Могу выразиться еще проще!

– Не надо, – сказал майор и стал осматривать потолок.

Потом он еще раз посмотрел на меня, тяжело вздохнул и проговорил:

– Мне-то все равно дембель, а тебе служить надо, – и заплакал.

Истерик какой-то, или синильный психоз уже начался, на службе созрел. Я старался его не слушать.

А потом обычная концовка, примочка к глазу, рентген, ковер у папы Ерхова и маленькая бумажка в большие ворота. «Отчислен за…».

А как Воронин обрадовался!

Я в интернатуре успел побывать до отчисления на нескольких занятиях, так вот, рассказывали, что американцы стали внушать рекламу через подкорковые образования мозга. Например, на ленту фильма наносят текст так, что прочитать его невозможно, но на каждом кадре-то он есть. Они написали: «Пейте кока-колу, ешьте кукурузные хлопья», и после фильма семьдесят процентов зрителей бросились к киоскам за кока-колой и хлопьями. Так вот, я подумал, зарядить бы ленту какого-нибудь фильма формулой: «Бросайтесь в море с крутого обрыва», да показать Воронину, то-то мне спокойнее бы жилось…

Возвращался я поездом, к черту спешку теперь, когда каждый ублюдок может бросить в меня камень. Ведь ко мне в черепушку нет ни у кого охоты лезть, поэтому пусть бросают камни, я уже ко многому привык.

Повалялся в вагоне до Краснодара, потом пересел на другой поезд. Заходить за билетами к лейтенанту с необъятной рожей не стал, а то, как начнет представитель комендатуры военных перевозок вымаливать гормональное средство от ожирения. К черту! Никого не хотелось видеть. Пересел на Ереванский поезд до Сочи, а в Сочи взял билет до Цхакая на тбилисский. До отправления было несколько часов, и я зашел на сочинском вокзале в бар, что как раз напротив. Выпил пару рюмок водки, потом прошелся перед вокзалом, а когда стал накрапывать дождь, вошел в здание. Подсел к какой-то очень симпатичной молоденькой армянке и, имея в виду, что с ними перспектив не бывает, затеял светский треп на вольные темы. Например, что еду после боевых действий в Афганистане, получил под Кандагаром ранение, но легкое. Был в Кандагаре в качестве инфекциониста. Потом, после описания ужасов из области восемьдесят восьмого настольного приказа, я предложил ей выпить по чашечке кофе, потом, когда кофе выпили, предложил по коньячку, а потом предложил поехать на пару дней со мной в Поти.

Ну, думаю, сейчас так откажет, что держись. А она поворачивает свою античную головку и говорит:

– Поехали.

Хоть раз в жизни повезло.

Пошел я в кассы сдавать билет до Ленинакана. Купил ей до Поти. Потом еще выпили, я взял с собой несколько бутылок пива, и когда при посадке проводник не хотел нас разместить в одном купе, я молча выставил перед ним батарею из бутылок. Конфликт был улажен. Потом я шепотом спросил подругу, как ее зовут:

– Гаяне, – по слогам произнесла она. – Запомнил?

– Угу, – отозвался я.

Пошел к проводнику пить пиво.

– Это моя жена, красивая, правда? – начал я.

– Красивая, – отозвался проводник.

Приехали в Поти рано утром, я, естественно, никуда, я имею ввиду часть, не пошел. Сразу разыскал Важу и сообщил, что никуда не поехал, отменили интернатуру, так что комнату на прежних условиях буду продолжать снимать, тем более, что приехала сестра и селить ее некуда. Важа посмотрел на сестру и, кажется, поверил.

Потом все было как обычно, нового еще никто не придумал. А вот когда Гаяне уезжала, мне стало страшно, вдруг что-то не так? А? Вспомнил, что у нее вокруг радужки был коричневый ободок, а кто не знает, что это признак нервной патологии. И вообще, раз быстро согласилась со мной ехать, то и с другими могла. А?

Конечно, я не стану говорить, чего я боялся, но решение принял такое: проколоть себе превентивный курс пенициллина, чтоб никакая гадость не вскочила там, где не надо. В общем, развел я пенициллина, сколько положено и всадил себе в бедро. Через четыре часа еще раз, потом еще, но уже на следующий день мышцы бедер болели так, что у меня не поднималась рука вколоть себе иглу с беловатым раствором. Тут я придумал, что можно сделать. Я организовал занятия с матросами по оказанию неотложной помощи, очень удивил Кешика, Воронина и Олега. А что они думают, занятия-то нужно проводить, в программе есть. Так вот, я после занятия оставил матроса по фамилии Гара и говорю:

– А ну-ка, уколи меня в ягодицу! – и подаю ему шприц.

– Не смогу, товарищ лейтенант!

– Сможешь, считай, что это экзамен.

Смотрю, у матроса руки дрожат. Взял он шприц и медленно ввел иглу в мышцу, садист чертов. Потом еще медленнее выдавил пятьсот тысяч пенициллина. И тут я понял, что пусть вскакивает все, что нужно на моем теле, но больше я ни одного укола себе не сделаю и другим не дам. Лучше сдохну, но не дамся.