В первый же выходной Никита Дубинин собрался до слободы. Почти неделю держалось в городе тревожное положение. Дружинники измучились на дежурствах, да был бы толк и ясность, а то одни загадки. Никто бы не роптал, если враг у ворот встал, или дозорные сообщили, что чужая рать на подходе, или сами в поход готовились. А тут ни того, ни другого, ни третьего, а на постах стой за себя и того парня. Тут ещё, как назло, сотню, что в начале лета на полевые сборы отправили, назад не возвращают. Говорят, гоняют их там до седьмого пота. И вести какие-то нехорошие оттуда доходят. Будто готовят их не к бою с ворогом, а к захвату селений. Как окружать, как правильно заслоны ставить. Ну и рубка, и стрельба, конечно. Не иначе как на Коломны собираются. И ещё непонятно, куда два десятка дружинников с Тагром отправились? Никому не слова, прямо тайна за семью печатями, как и с его товарищами под Микулой? Какие такие тати объявились, что на гораков напали? Разбойники в лесах есть, то верно, но они в основном на торговых людей охоту имеют. «Хотя, – вспомнил Дубинин, – как-то, пять сроков назад, был такой же случай – тоже гораки пропали. Так и не нашли. Может, те же тати и были».

Никита повесил на пояс фляжку с водой, в сумку на поясе упал кусок овечьего сыра – на всякий случай. Может, заночевать придётся. Отпросился на пару дней, хотя вернуться рассчитывал к вечеру.

И вообще эти гораки в городе не понятно с чего на особом счету – на посты их не ставят, службу какую тоже не тянут, лишь пятерками на облавы ходят, по два-три дня где-то пропадая – на кого только охотятся? Если на родноверов, то почему никого в город не приводят? Неужто на месте разбираются? Если так, то это очень дурно пахнет – в честь чего русичей на Руси какие-то приезжие смерти предают? По какому такому закону? Даже если они приказы от Никифора получают, всё равно без княжьего суда нельзя. Хотя сейчас и среди своих – дружинников, такие же появились – увидят старика в длинной белой рубахе и сразу за меч хватаются. Что они им сделали? Никифор, конечно, за каждого ведуна серебром платит, но есть же и честь воинская, – приветливо махнув рукой часовому у выхода, Никита толкнул калитку воинского городка. – Князь странно себя ведёт – из терема носа не кажет. Раньше, бывало, и не застанешь его за городскими стенами – то он на охоте, то рыбу с рыбалями промышляет, то к соседскому князю в гости отправится. Сейчас же сидит. А вот сынок его Любояр – отличный парень растёт, простой, спокойный, тот целыми днями шустрит. И с робятами деревянными мечами рубится, и стрелы мечет по столбам, и дротики бросает. Видно, решил в военном деле самого воеводу Бронислава обойти. Он упорный, такой обойдёт. Сейчас уже, поди, на равных будут, а через годик-два далеко ускачет. Способный паря.

Пасмурное утро несло прохладу. Последние дни дождь лил, почти не переставая, и промозглая сырость последнего ночного ливня висела в воздухе, никак не добавляя настроения. Знакомые стражники, прочитав при свете фонаря берестяную увольнительную, извинительно улыбаясь, приподняли воротный запор. Никита махнул рукой, мол, не тушуйтесь, служба есть служба, сам такой.

К полуденному солнцу, скорее угадываемому в мутном небе, он подходил к первым пряслам поселения.

Вавилу он знал давно, с самого того дня, когда тот, испуганный и исхудавший в дороге появился у дальнего поста. Тогда они ещё дежурили на подходах к граду в секретах. Это только пару лет спустя князь отменит посты – мол, никто на нас войной не ходит. Мордва присмирела, зыряне вообще поклялись в вечной дружбе, после того как волхвы спасли их народ от суровой болезни, косившей людей, как лесной пожар сухостой.

С юга, запада и северо-запада кругом свои, русские княжества. И хоть дружбы меж князей нет, но и ссоры никто заводить не хочет, предпочитая по поговорке худой мир хорошей войне.

В секрете Никита тогда и стоял с товарищем. По дорогам, как начали греческую веру принимать, народу много ходило, одним больше, одним меньше – пропустили дружинники Вавилу. И парень осел в слободе, где его приняли с распростёртыми объятиями – хороший кузнец оказался. За последующие годы Никита помог Вавиле с домом – сам пришёл и друзей на стройку привел. За неделю построились. Так и подружились. После хотя бы раз в месяц выбирались друг к другу погостить. Уважал друга Дубинин. «Широкой души человек, – говорил про него. – И отваги. Если бы не ремесло, быть ему в княжьей дружине не меньше как сотником». Вспоминал частенько случай, что в лесу произошёл лет пять назад.

Вышли тогда в лес за речкой посилковать. Свежей зайчатины захотелось. Никтита и лук захватил – при везении можно чего посерьёзней добыть. Вепря там или копылуху. Поставив ловушки, целый день от одной до другой и перемещались. Взяв двух косых, уже подумывали возвращаться домой, когда из кустов выскочила молодая серна. С испугу она так шибко рванула в сторону, что Дубинин и оружие поднять не успел, не то что стрелу на тетиву наложить.

Погоревав, что упустили ценную добычу, охотники пошагали дальше. По дороге забрались в густой малинник. Ягода на кустах уже опала, лишь кое-где попадались переспелые пурпурные горошины. Неожиданно Вавила, шагавший первым, замер и насторожился. Никита, решив, что опять дичь увидел, тоже застыл соляным столбом. Но лук из-за плеча потянул. Не успел и наполовину снять, как совсем рядом раздался чудовищный рык. «Медведь», – вздрогнул дружинник, быстро сдёргивая оружие. Стрела будто сама выскочила из колчана за плечом. А Вавила по-прежнему стоит и не шевелится. Только длинный волос на затылке, как показалось Дубинину, зашевелился. Тут косолапый показался, да во всей красе – саженях в трёх перед ними на задних лапах. Здоровый медведь, матёрый, аршина на четыре. Орёт и лапой машет. Потом собрал в лапу слюну, бегущую из пасти, и бросил в Вавилу. Тот даже не пошевелился. Никита потихоньку потянул лук. Не развернуться. Спина друга загораживала топтыгина. А зверь снова собрал тягучую слюну, и вновь в Вавилу. Кузнец и руки не поднял. Потихоньку так заговаривает медведя:

– Человек в лесу главный. Ты, косолапый, мне не командир, уйди с дороги.

Мишка ревёт, а что делать тоже не знает. Он, может, и рад бы дорогу уступить, да в густом малиннике встренулись – не обойти, не разойтись. И на людей бросаться ему явно неохота. Может, учёный, может, умный просто. Вавила ещё вперёд шагнул. Подняв руку, утёрся, не обращая внимание на страшный рык косолапого. Медведь ещё разок рыкнул, раззявив пасть во всю огромную ширину. Никита, на что за спиной у кузнеца стоял, и то сробел. Вавила ещё на шаг продвинулся, продолжая косолапого стыдить, да увещевать. Не выдержал зверь человеческого голоса и упорства. Упав на четыре лапы, рыкнул уже не так свирепо. И удалился. Мужики дух перевели. Вот когда понял Никита, что такое дух человека. Любого победить может, и зверя, и другого воина, если он, конечно, послабже. Но таких сильных мало на свете. Никита боец опытный – в боях бывал, знает. Настоящих, за которыми любой и в драку, и на гибель пойдёт, единицы.

После того случая звал Дубинин друга Вавилу в дружинники, и не раз. Однако тот ни о какой воинской службе и слышать не хотел. Говорил, они теперь не с ворогом воюют, а всё больше со своими. Сейчас Никита вспомнил его слова. И, соглашаясь, огорчённо махнул рукой, обрывая невесёлую мысль.

Ноги тем временем добежали по упругой дорожке до кузни Вавилы. Потоптавшись, остановились перед открытой дверью, за которой слышались звонкие удары молотка: друг работал. Никита заглянул внутрь. Распаренный кузнец в кожаном переднике, с голой спиной осторожно постукивал молоточком по заготовке меча.

– Бог в помощь.

Друг обернулся. И не донёс молоток до металла:

– Опять ты? Ну заходи, раз пришёл, – улыбаясь, отложил инструмент на верстак. Вытер руки о фартук. – Здорово, что ли. – И раскрыл могучие объятья.

– Да, не весёлую весть принёс, – бездумно потянув губами кисель, Вавила уронил кружку на стол.

Незадолго до этого Светозара, поставив мужикам поесть, тактично удалилась на улицу «курам кинуть».

– Весёлого мало.

– А когда пойдут, известно?

Никита покачал головой:

– Неведомо. Но мы со святым отцом думаем, не сейчас. Летом погреба у деревенских пусты, в напрасную налёт пройдёт, потому наверняка в серпень[33] соберутся, как зерно с полей уберут.

– Правильно мыслите. Раз уж всё равно непокорное село надумали к вере приобщить, а его только через кострище да кровище покорить можно, то, понятно, и выгоду с этого захотят поиметь.

Дубинин повернулся к другу:

– Вот и пришёл я к тебе за помощью.

– Говори, помогу, чем могу.

– Надо в Коломны эту весть донести. Кроме тебя довериться некому. Кругом обман, доносчики и измена. Вот уж действительно «Противиться власти – грех». Нашёл Никифор благодарные уши, теперь хватает у него верных псов.

Отвалившись от стола, Вавила почесал кончик носа. Помолчал, что-то прикидывая. Никита не торопил. Понимал, не о себе беспокоится друг – о деле. Соображает, как передать новость, не вызвав ненужных подозрений. Наконец, кузнец уронил тяжёлые руки на колени:

– Ладно, схожу сам. У меня пяток ножей бесхозяйственных лежат – прикинусь, будто заказчик из Коломен их забрать позабыл. А я волнуюсь, да и рассчитаться за работу пора бы. Вот и повод отнести. У меня и ещё дело есть. Всё ждал, что один человек сыромять принесёт соседу моему, а он что-то задерживается, кузнец поднял взгляд. – Книги у меня лежат. Случайно попали. Ныне опасно письмена предков хранить. Не дай бог заподозрят в чём-то и найдут. Я и так-то не на хорошем счету у попа нашего. Косится уже. Спрашивает, почему в церковь не хожу.

– А ты что?

– Говорю, что некогда, металл остывает. Или наоборот, греется. Не отойти. Ну, да это всё до поры, до времени, – он хлопнул ладонями по коленям. – Надо, в общем, эти книги в надёжное место переправить. К волхву Белогосту в хранилище. Давненько я его не видал. Уж не знаю, жив ли?

– Боевой старик. Умный. Такой ещё нас переживёт.

– Я не возражаю. Кому-то знания предков хранить надо. И передавать.

– Это да. А книги, случайно, не Смагин принёс?

Вавило приподнял бровь:

– А ты откуда знаешь?

Дружинник усмехнулся:

– Встренул, когда он их в слободу нёс. Мог бы по-глупому попасться, да на его счастье Микола мне поручил корзинку проверить.

– Повезло парню.

– Ага, а притворяться совсем не умеет. Уши от страха так раскраснелись, думал, вот-вот вспыхнут. Но пронесло.

– Что не вспыхнули, или, что не поймали.

– И то и другое, – собираясь вставать, Дубинин улыбнулся.

Вернулась Светозара с тяжёлым горшком в руках. Аккуратно опустила его на лавку. Её слегка выпирающий живот говорил о скором прибавлении в семействе друга. Дубинин мысленно порадовался за него, вслух, однако, ничего говорить не стал, не сглазить бы.

– Не помешала? – она вытерла обратной стороной ладони капельку пота на виске.

– Вестимо, не помешала, хозяюшка. Это я вот, припёрся, Вавилу от работы отвлекаю, – он поднялся, подтягивая рубаху под поясом. – Да и тебе в доме наследил.

– Ну, ты скажешь тоже, – она смущённо глянула из-под бровей. – Мы тебе завсегда рады.

– Точно, болтаешь, не знамо что, – Вавила тоже встал. – И так редко бываешь. Оставайся ночевать. На ночь глядя не отпустим.

Никита поклонился хозяевам:

– Я бы с пребольшим удовольствием, но увольнительная у меня только до петухов завтрашних. Если сейчас выйду, к полуночи буду в городе. А ночи ныне светлые, не заблужусь, – дружинник потянул входную дверь на себя.

– Ну, как знаешь, Никита. Надо, так надо, – Вавила вышел проводить друга.

На улице мальчишки лет по десять-двенадцать стреляли из детского лука в ствол разросшейся на окраине слободы сосны. Среди ребят Никита узнал и сына Вавилы, Рослю. Он, помладше большинства ребятишек, ковырял пальцем старую жердину на прясле, спокойно ожидая очереди. Увидев взрослых, ребята вежливо поздоровались.

– И что это вы делаете? – Вавила остановился у прясла.

Паренёк светлый, как ясный летний денёк, чуть выше других легко ответил:

– Тренируемся, дядя Вавила.

Кузнец вразвалочку приблизился к ним:

– Что тренируетесь, то хорошо, только вот зачем дерево живое мучаете?

Паренёк растерялся. Опустив лук, он оглянулся к товарищам за поддержкой. Но и они повесили светлые волосы, спрятав в них покрасневшие лица. Росля открыл рот в изумлении, да так и стоял. Паренёк наконец выдавил почти с испугом:

– Так нежели ему больно?

– Неужто не знаешь? Плохо же тебя дед учил.

– А у меня нет деда. Погиб в прошлом годе, – парнишка сердито отвернулся.

Вавила переглянулся с Никитой. Оба помнили прошлогодний случай, когда варнаки напали на двух купцов, что переезжали в соседний град на торжок. Оба тогда остались в живых, хоть и добра лишились. А вот извозчик их, нанявшийся вместе с кобылой и телегой, погиб. Разбойники хотели увести и лошадь, а он встал грудью на защиту кормилицы.

– Так ты Прохоров?

Подозрительно сипнув носом, тот кивнул.

– Жаль деда. Хороший был человек! Но, думаю, он бы вас не одобрил. Вот историю расскажу. Кто не слышал, так послушайте, а кто знает, и второй раз закрепить не облезете, – Вавила пригладил двумя руками расползшийся под головотяжцем волос. – Всякие деревья и травы, и даже камни – живые. И души у них есть, как у нас, только другие уровни, что ли. Более низкие. Так вот, им тоже больно. Деревья ведь даже плачут, когда их рубят, никогда не слышали?

Ребята, окружившие кузнеца, дружно покачали головами. Никита положил руку на плечо друга:

– Ты надолго?

– Да нет, сам понимаешь, если сейчас им в головы эти прописные истины не вбить, потом поздно будет, – он снова обернулся к ребятам. – А потому меня дед, когда я таким же, как вы, сорванцом бегал, учил: попусту, без особой нужды, ни дерево, ни камень не обижать. А вам разве взрослые такого не говорили?

Старший паренёк мотнул согласно белесой головой:

– Говорил дед. Да только я запамятовал.

Двое ребят тоже вспомнили рассказы о живых деревьях.

– То-то. А ты, Росля, чего молчал, ведь знаешь же? – кузнец приблизился к сыну.

Покраснев гуще вечернего солнца перед бурей, он смущённо выдавил:

– Я тоже забыл.

– Забыл, – передразнил Вавила. – Вон у меня в лопухах бревно валяется, возьмите его и бейте, сколько влезет. Росля, сбегай, принеси.

Мальчишка с готовностью сорвался с места. Кузнец повернул вслед за другом, прибавившим шаг.

– Это ты правильно заметил мальчишкам, – одобрил дружинник. – Последнее время молодёжь от корней отрываться стала, простые вещи не знают.

– И не говори. С таких вот мелочей и начинается потеря родовой памяти. А без неё человек, что дерево без корней, любой самый слабый ветер оторвёт и унесёт куда угодно.

Проплыл мимо последний дом слободы, прясло, огораживающее выпас. Никита замедлил шаг:

– Ты меня до самого города собрался провожать?

Вавила улыбнулся:

– Вот как раз до этого места и хотел довести.

– Тогда давай прощеваться.

– Прощевай и ты. Удачно добраться. Там, если спросят, скажи, ходил заказывать наконечники для стрел с личным небо[34]. Лады?

– Лады, – Никита почесал затылок. – Это ты правильно придумал, а я и не догадался.

– Времена нынче такие, что лучше перебздеть…

Никита крепко обнял друга.

– Заходи в любое время. Мы тебе завсегда рады.

– Будешь в городе, и ты заглядывай. Не зайдёшь – обижусь, – шутливо погрозив кулаком, дружинник повернулся, получив вдогонку крепкий тычок в спину.

Когда он, собираясь ответить, оглянулся, Вавила уже шагал в обратном направлении.

Дорога в город давалась легко. Он играючи перешагивал сплетения корней, у разливов луж на глинистой тропинке всегда находились обходы. Чуть в стороне от ворги раскачивалась густая трава, над головой трепетали еловые лапы. Мысли Никиты блуждали далеко от размытой дождями тропинки. «Вот, отправил Вавилу в опасную дорогу, – размышлял он, без внимания перешагивая очередной размыв на тропе. – А как с ним что-нибудь случится? Я же себе не прощу. У него жена, дитё второе на подходе, а я что? – так, бобыль перекатный. Да и какая у военного может быть семья? Может, надо было самому отправиться? – он поправил на поясе сбившийся меч. – А что бы я десятнику сказал? Что пошёл село спасать? Так он бы меня первым в яму и определил, хотя не один фунт лиха вместе съели. Да, времена такие, что друзей в городе, тех, кому точно можно доверять, раз-два и обчёлся. Как быстро люди изменились. Ещё лет двадцать назад совсем другой народ был. Любой за русича последнюю рубаху отдал бы и только обрадовался. А о том, чтобы кому-то на кого-то княжьим людям наболтать – и в страшном сне не приснилось бы. Да и князь жалобщика вместо того, чтобы слушать, кнутом бы повелел охладить. Быстро всё переменилось. А каково таким, как Белогост? У него на памяти, поди, такие времена, о которых мы только из рассказов стариков знаем».

Выскочив из мрачного ельника, тропа потянулась по песчаному сухому сосняку. Шагалось здесь ещё легче, и расслабившийся Никита не сразу заметил, что навстречу ему приближается пятерка гораков на свежих лошадях – наверное, недавно вышли из города. Только саженей за двадцать, подняв голову, он заметил приближающихся всадников, пристально разглядывающих его. И ругнулся непотребно – это же надо так лопухнуться!

Узнав княжьего человека, гораки уважительно вздёрнули лошадей в двух шагах перед ним.

– Здрав буде, воин, – старший в пятерке приложил ладонь к груди. – Куда движешься?

Остановившись, Дубинин тоже коротко поклонился:

– Домой в город иду, навещал товарища по делам в слободе.

– Грамота, конечно, имеется?

– Само собой, – Никита забрался во внутренний карман кафтана. – Читать будете?

Старший мельком глянул на подписанную бересту:

– Зачем нам читать? И так видим – дружинник княжий по делам ходил. Что хоть за дела? Важные или так, ноги бил по пустякам?

– До кузнеца ходил. Наконечники заказывал именные. А то князь за ворога не платит, если не докажешь, что точно ты его прищучил.

Гораки хмыкнули почти одновременно, и Никита насторожился. Старший из бойцов придержал кобылу, перебиравшую копытами:

– До Вавилы?

– До него.

– Не видать тебе, похоже, наконечников.

– Это почему?

Они переглянулись, и Дубинин почувствовал, как дрогнула жилка, удерживающая веко. Чтобы не заметили, он провёл ладошкой по лицу.

– По его душу мы. Никифор послал, привести. Какие-то вопросы задать хочет. Хоть денег-то не оставил ему?

Никита стушевался. Опустив лицо, он пробормотал что-то вроде: «Ничего не оставил, удачи вам» и, не удосужившись даже попрощаться, обогнул лошадей. Уже удаляясь, он услышал недоумённый возглас кого-то из гораков: «Что это он, за наконечники расстроился, что ли?» Дальше слушать воинов чужой страны он не захотел, прибавив шагу.

Достигнув первого поворота, Никита обернулся. Всадники уже скрылись за деревьями. Для верности он вышел на противоположную сторону дороги. Пусто. Сырой лес вяло шумел, тяжёлые ветки сосен, пропитанные влагой, покачивались под напором крепкого ветра. К вечеру на землю опустился туман, впрочем, Дубинин только сейчас его разглядел.

– Ну что ж, это нам на руку, – пригнувшись, Никита нырнул в ближайшие кусты жимолости.

Не отдаст он Вавилу. Никита слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие вызовы на беседу к протоиерею.

Опередить конный отряд, хоть и передвигающийся шагом, оказалось не так легко, как поначалу показалось Дубинину. Он двигался перебежками уже вторую версту, а если и опередил гораков, то всего нанемного. Передвигаться в сыром лесу по напитанным влагой мхам, в которые ноги ухали, как в болотину, и отсыревшим гнилым стволам, наваленным вдоль дороги, намного сложней, что по ворге, хоть и сырой. Дубинин не успевал. Он понял это, когда до первого забора слободы оставалось саженей триста. Неожиданно белесый затылок, явно принадлежащий мальчишке, качнулся в кустах, там же Никита заметил склонившуюся конскую морду. Жеребец пытался захватить торчащий хохол на затылке. Мальчишка возмущённо вскинул голову, отгоняя приставучего коня и увидел взрослого человека. В его глазах мелькнул страх, но мальчишка с ним совладал. И торчащий хохол пригладил уже без волнения. Он узнал Никиту. Конь, не добравшийся до волос мальчишки, потянул губами нитку мха, свисавшую с покосившейся берёзки.

– Здравы будете, – мальчишка поднялся, отряхивая колени.

Никита тоже вспомнил паренька – это он разговаривал с Вавилой совсем недавно, и даже вспомнил его фамилию – Прохоров. Понимая, что это проведение организовало встречу, Никита настороженно оглянулся.

– Тебя как звать?

– Гаврила.

– Меня помнишь?

– Ты давеча с Вавилой шёл. И раньше тебя видел – дружок егошний.

– Верно. Спасать надо кузнеца – отряд гораков за ним идёт из города. Я их саженей на двадцать обогнал, не больше.

– По тропе, что ли, идут? – губы мальчугана сжались, глаза построжали.

– Конечно, по тропе, – Никита в этот момент понял, что такому мальчишке он без сомнения доверил бы самое опасное дело.

– Успеешь предупредить?

Гаврила пару мгновений думал.

– А то.

Подтянув жеребца за повод, одним движением, оттолкнувшись ногой от провисшей берёзки, запрыгнул на круп без седла.

– Скажи ему, что Никиту видел, дружинника, и пусть отправляется туда, куда он собирался.

– Добре, – мальчишка стеганул коня приготовленной хворостиной, и жеребец с места перешёл в галоп.

Проводив посланца взглядом, Никита невольно заинтересовался, чем же пострел здесь, в глуши, занимался. Перешагнув поваленное дерево, он склонился над пятачком, где застал мальчика. «Ага, дёрн повреждён». Дубинин подсунул руку, и целый пласт земли легко отвалился в сторону. Из углубления выглядывал свернутый тюк бычьей кожи. «А… хулиганить, так хулиганить», – махнув рукой, развернул кожу. Толстая книга из скрепленных между собой деревянных дощечек. Никита разглядел на крайней нацарапанные линии глаголицы:

– Книга Бога нашего Велеса…

Улыбнувшись, завернул том. Опустив его в углубление, аккуратно завалил. Нужно спешить. Чтобы снять с себя любые подозрения, он должен вернуться в город, как и планировал, до полуночи. Развернувшись, Никита спешно зашагал обратно, постепенно выворачивая на дорогу.

Сумерки сгущались. Туманное облако повисло над лесом и словно полило молоком уходящую в его глубины тропинку. Никита бежал. Дыхание давно сбилось, но он старался не обращать внимания на хрипы, вырывающиеся из надсаженного горла. Скоро гораки, не найдя кузнеца, повернут обратно, и ему кровь из носа к этому времени надо хотя бы подходить к городским стенам.

Когда тропинка вывернула из леса на сумрачный берег речки, Никита перешёл на шаг – здесь его уже могли увидеть с городских стен. Град поднимался впереди заостренными брёвнами высокого тына и толстыми башнями по углам. Потихоньку дыхание успокоилось, и он вытер рукавом вспотевшее лицо. Не следует показывать стражникам у ворот усталость.

Уже приблизившись к массивным створкам на расстояние прямой видимости, он разглядел, что с другой стороны приближается большой отряд дружинников, человек пятнадцать. Те самые два десятка, ушедшие неделю назад на какое-то секретное задание. Впереди понуро вышагивал Тагр. Остальные бойцы тоже двигались тяжело. Носилки, видимо с ранеными, оттягивали руки восьмерым бойцам. Встревоженный Никита ускорился – кого же из ребят покалечили?

К воротам отряд и Дубинин подошли почти одновременно. Дружинники с трудом опустили носилки на землю – видно, руки плохо слушались. Створка уже распахивалась, и на деревянный мосток надо рвом выскакивали вооруженные воины – товарищи из княжеской дружины. Поднялась суета: кто-то спрашивал, кто-то отвечал, лёгкий гам занялся у вечерних ворот. Никита приблизился к знакомому – Тимохе, присевшему у носилок на землю.

– Здорово, Тимка.

Тот поднял помятое лицо:

– А, это ты, Никита. Здоров будь.

– Убитые есть?

– Нет, слава богу. Раненные только.

– Серьезно?

– Да вроде все жить будут.

– Куда же вас носило-то?

Тимоха огорченно махнул рукой:

– И не спрашивай. Куда только не носило. Чернец водил, пока здоров был. Да самого стрела подкараулила. Еле выжил.

Никита обернулся к голове отряда. У первых носилок суетились несколько бойцов. Сам раненый, придерживаясь руками за кого-то из дружинников, медленно поднимался на ноги. Никита углядел бороду, выпирающую двумя седыми клиньями, побледневшее лицо и упрямо сжатую складку губ.

– Птху ты, – не удержался Дубинин. – И смерть такого не берёт.

Тимоха криво усмехнулся.

Тревожная мысль обожгла сознание, и Никита резко обернулся: он только сейчас понял, что его волнует помимо выжившего чернеца. «Куда же гораки подевались? – еле слышно прошептал он. – Давно бы должны догнать».

На дороге было пусто.