Вскоре Смагин понял, что они двигаются вдоль реки. Иногда сквозь прогалины в кронах пихт и лиственниц выглядывали светлые облака, со стороны доносились крики гаг и куликов и угадывался шум речных порогов. Густые заросли частенько преграждали путь, и тогда топор, извлёченный из чехла на поясе Верослава, пробивал тропу сквозь сплетения тонких веток живых и погибших деревьев. Клёнка шагал позади, обдумывая, как бы поинтересоваться у перевозчика, куда они идут. Всё как-то неудобно под руку спрашивать. Вскоре их окружил высокий сосняк вперемешку с молодым кедрачом, стало светлее и суше. Исчезли завалы, и даже хвощи путались под ногами реже. Наконец, Верослав, словно прочитав мысли спутника, оглянулся:

– А что не спрашиваешь, куда идём?

Смагин пожал плечом:

– Сам скажешь, когда время придёт.

– Скажу, отчего не сказать, – перевозчик пристроил топор на плечо. – На Коломны, думаю, сейчас нет смысла двигать. Говорил кому-нибудь из этих про село?

– Угу.

– Ну, значит, там тебя в первую очередь искать будут. Отсидеться тебе надо. У меня тут знакомые ребята неподалёку живут. К ним сейчас и идём.

– А что за ребята? – Скрытое беспокойство шевельнулось в глубине души. – «Что ему стоит завести к каким-то разбойникам и порешить? Хотя зачем тогда спасал? Взять-то с меня нечего».

– Ребята? – обернувшись, перевозчик, как показалось Клёнке, ухмыльнулся. – Хорошие ребята. Наши. – Он внимательно глянул на Смагина, снова угадав его настроение. – Да ты не боись. Они только христианских попов да гораков не любят, а своим – родноверам – последнюю рубаху отдадут.

– Так я же тоже христианин.

– Ты не такой, как те. К тому же ты из простых, из мастеровых, они таких не забижают. Обиженных забижать – двойной грех. А ты и книги спас наши из огня, и от дружинников лихо ушёл. Наш парень. Там таких уважают.

Клёнка не решился поинтересоваться: «Где это там?», полностью положившись на нить судьбы, плетущуюся в саду Макоши.

У небольшого, сажени в три шириной, ручейка, бегущего среди набросанных божественной рукой крупных булыжников, Верослав остановился:

– Не знаю, как ты, а я бы перебздел на всякий случай. На Бога надейся, как говорят, а сам не плошай. А, как считаешь?

– Про что говоришь?

– Про что? – подкрутив штанины повыше, перевозчик прямо в ботинках вошёл в холодную воду. – Следы надо попутать. А то мало ли. Давай за мной.

Клёнка чуть скривился – не хотелось ступать в неприветливый на первый взгляд ручей, но понимал: прав перевозчик. Тоже завернув штанины, осторожно шагнул на каменистое прозрачное дно, погрузившись ниже верхнего края сапог. Холодная вода сковала голенища, заставив Смагина зажать зубами готовый вырваться вскрик и поднять опасливо плечи. Перетерпев первый холод, он двинулся быстрее, стараясь не отстать от широко шагающего Верослава.

Ручеёк, окруженный ивовыми и ольховыми кустами, петлял по лесным зарослям. Крепкое течение ощутимо замедляло, и скоро Смагин начал уставать. Ноги сводило холодом и самого поколачивало. Наверное, они прошли с полверсты, когда перевозчик, наконец, углядел на берегу подходящее место. Здесь по берегу тянулись нагромождения валунов, теряющихся в отступившем лесу.

– Пожалуй, выйдем. На камни ступай, смотри не наследи.

Упёршись стопой в полускрытый водой булыжник, перевозчик вытолкал тело наверх. Клёнка последовал за ним. С одежды потекло на сухую траву, тёмная полоса потянулась за ними. Оглянувшись, мужик с досадой цикнул.

Чуть удалившись от ручья, Верослав разрешил вылить воду из сапог. Сам тоже развязал ботинки, плеснув с полкружки жидкости меж валунов.

– Ничего, – Верослав осмотрел светлое небо. – Бог вымочит, Бог и высушит.

У Смагина воды оказалось не в пример больше. Натянув мокрую обувь на мокрые же обмотки, отправились дальше.

Полуденное солнце, зависшее над головой, застало их в тёмном густом ельнике. Здесь, внизу, сырой лес слегка парил. Под ступнёй уже не хлюпало, но до полной сухости было далеко. На привал остановились, миновав угрюмые заросли, – в светлом кедраче. Вдвоём быстро насобирали сушняка. По просьбе товарища надёргал сухого ягеля, отыскав его в дупле поваленного дерева. Перевозчик чиркнул кресалом, и со второго раза искра задымилась в полом, словно воздушном, комке мха.

Оставив Смагина следить за разгорающимся костром, Верослав извлёк из котомки волосяную леску с кованным крючком на конце.

– Во, удочка кака у меня есть. Кормилица, – повертев в пальцах волосяную мушку, приладил её на крючок.

Прихватив котелок, перевозчик направился к реке, угадывавшейся в низинке за рядком могучих кедров. Клёнка потянул сапог.

День разгорелся тёплый, слегка туманный, пахло хвоёй и сырым мхом. Костёр отогрел намёрсшееся тело, и сапожник разморено щурился. Гуляющий ветер кидал снопы искр на одежду, Смагин, прикрываясь ладонью, отодвинулся. Дождавшись, пока Стрибог отвернётся, снова протянул мокрые ноги к огню. От распаренных пальцев поднимался еле заметный пар.

Не успел Клёнка пропалить костёр до углей, как в зарослях вновь показалась знакомая голова в холщёвой приплюснутой шапке. В приподнятой руке перевозчика болтался здоровенный хариус. Смагин даже издалека узнал рыбину по хищно вытянутой нижней челюсти и заметным серым полоскам, раскиданным вдоль хребта. На торжке в городе сапожник частенько покупал этих красавцев – жена готовила замечательные рыбные пироги и уху. При воспоминании о родных он ощутил, как по лицу прошла судорога и сжалось сердце. «Как они там? Ещё не знают, что путь домой в город для нас закрыт надолго. Во всяком случае, пока Никифора или не прибьют или сам не помрёт».

От грустных мыслей отвлёк Верослав:

– Сейчас я его выпотрошу, и сварганим ушицу, – улыбчивый перевозчик на ходу вытаскивал из ножен на поясе нож. – А ты, давай, котелок пристрой пока.

Смагин уже примерно знал, как устраивают посудину над огнём. Попросив у товарища топор, вырубил в черёмухе пару толстых сучьев с рогатинами на концах. Затем воткнул каждую под углом в землю. Соединив раздвоенные концы в центре над кострищем, повесил на них наполненный водой котелок.

Вычистив рыбину на кедровой подстилке, перевозчик кинул разрубленную тушку в уже горячую воду. Снова забравшись в котомку, извлёк из её глубин крохотный берестяной туесочек. Кинул в воду щепоть соли. Присев на корточки, несколько раз воткнул нож в толстый слой хвои, очищая лезвие от рыбного запаха.

– Во, уже не пахнет, – он понюхал лезвие.

– А чем пахнет?

– Лесом и немного огурцом.

– А огурцом-то почему?

– А какая разница почему. Пахнет. – Вставив ножик в ножны, оглянулся. Заметил невдалеке толстое подгнившее бревно. – Давай подтащим.

Смагин охотно поднялся. Ухватив с двух сторон, притащили ствол к кострищу. Кинув рядом, устроились на нём. Стянув влажную обувку, перевозчик пристроил её у костра, рядом со смагинскими сапогами. Отломав, воткнул рядом ещё пару сучьев. На них повесили обмотки. Вытянув поближе к огню босые ноги, расслабились.

– Нам ещё долго идти? – выбрав из кучи валежника ветки посуше, Смагин подкинул в костёр.

– Недолго, – задумавшись, перевозчик ответил запоздало. – К вечеру дошлёпаем.

– Что там, село, хутор?

– Скорее, хутор, – Верослав на секунду задумался. – Хотя о том хуторе никто, кроме верных людей, не ведает. Все, кто там бывает, дают клятву на огне, что даже под пытками не выдадут.

Клёнка невольно напрягся:

– И мне тоже давать?

– А, плёвое дело. В ладони сожмёшь ненадолго раскалённый прут да подержишь руку с ним над костром, да и всё.

Смагин невольно спрятал руку под себя:

– А… это обязательно?

Перевозчик нахмурил брови, одарив Клёнку строгим взглядом. Смагин поёжился.

– Ха, ха, ха, – вдруг зашёлся он. – Нет, ты что? – сквозь приступы смеха проговорил он. – Правда, поверил?

Смагин закрыл рот, только что распахнувшийся непроизвольно. Глупо улыбнулся:

– Поверил. А ты бы не поверил?

Верослав, досмеиваясь, мотнул головой сначала отрицательно, потом соглашаясь, и снова захохотал, откидываясь назад. Клёнка тоже растянул губы в улыбке. Хихикнул неуверенно. Затем погромче, и, глядя на заразительно смеющегося товарища, загоготал сам, раскачиваясь и стукая ладонями о колени.

Беглецы кое-как успокоились, когда от напряжения заболели животы. Верослав, всё ещё нет-нет улыбаясь, отковырял от бока хариуса кусочек. Попробовал. Приподнял голову, прислушиваясь к ощущениям.

– Готова. Нарви листьев, я тебе на них рыбу положу.

Клёнка поспешил к дереву. Перевозчик тем временем пальцами разломал куски над котелком. Достав из котомки деревянную миску, выложил один кус себе. Второй – покрупней, выбрал для Смагина. Поставил на землю кружку, извлечённую тоже из бездонной, как показалось Смагину, котомки. Перехватив горячий котелок шапкой, налил в посудину жирного супа – ухи.

– Будем по очереди.

Смагин кивнул, обжигаясь вкуснейшей рыбой.

Вышли сразу, как только перевозчик помыл посуду и, уложив её в котомку, затянул горловину. Донимали комары, путники отмахивались сломанными на ходу ветками. До самого вечера шагали без остановок. Притомившись, Клёнка уже почти не смотрел по сторонам, полностью положившись на провожатого. Раза два сапожник интересовался у Верослава, как же он тут ориентируется? Для Смагина весь лес выглядел одним хвойным труднопроходимым массивом без начала и конца. Перевозчик на это хмыкал, ограничиваясь коротким: «Молча».

Уже наползали светлые северные сумерки, когда Верослав замедлил шаг, подняв предостерегающе руку. Насторожившись, Смагин двинулся на цыпочках. Оглянувшись, Верослав прошептал:

– Считай, пришли. Подожди здесь, надо проверить, как там у них, всё ли ладно. Я тут целый срок не бывал.

Смагин кивнул:

– Спрятаться?

– Да просто стой на месте, а то я тебя потом не найду.

Клёнка послушался. Лишь на всякий случай сделал шаг в сторону, схоронившись за деревом. Верослав осторожно заскользил среди сосен, пригибаясь. Но при его огромном росте, даже пригнувшись, он всего лишь сравнялся со Смагиным, тоже не низким. Немного погодя перевозчик исчез за густо разросшимися кустами рябины, калины и молодыми пушистыми кедрами.

Долгое время ничего не происходило. Ветерок теребил кусочек сосновой коры тоньше листа перед лицом. Клёнка стоял так тихо, что по стволу спустилась и, не заметив его, пробежала чуть не по плечу рыжая белочка. Внезапно где-то недалеко, за деревьями, залаяли собаки. Смагин, волнуясь, выглянул из-за ствола. Тут же лай прекратился, резко, словно собак кто-то одёрнул. Он прислушался, вытянув шею. Сапожнику показалось, что где-то вдалеке разговаривают люди. Он ещё больше напряг слух. Точно, громко и возбужденно говорили несколько человек, и голоса приближались.

Смагин притих за деревом. Вскоре совсем рядом зашуршала хвойная подстилка под чьими-то ногами, и знакомый голос прокричал негромко:

– Эй, Клёнка, выходи. Здесь все свои.

Беглец, неуверенно улыбаясь, вывалился из-за дерева. На него доброжелательно глазели, кроме самого перевозчика, трое заросших по самые брови мужиков разного роста и возраста, но в похожих холщовых кафтанах и плохоньких ботинках на завязках. У того, что посередине, самого маленького и рыжеватого, на боку висел дорогой меч, а на поясе – нож, у остальных, кроме ножей, оружия с собой не было.

– Ну, здрав будь, Клёнка-христианин, – тот самый, вооружённый мечом, шагнул вперёд, прижимая руку к груди. – Будь гостем. Не обидим, – он чуть склонил голову. Остальные повторили его жест.

Смагин ответил поклоном в пояс.

Хутор оказался совсем рядом, за дальними деревьями. Строения из крепких брёвен прятались между соснами хитро, чуть отойдёшь, и уже не видно. Две грозные лайки бегали у крыльца. Увидев приближающихся людей, они уселись в стороне, помахивая хвостами. На хуторе, выстроенном на первый взгляд безо всякой системы, Смагин насчитал семь домов. Четыре из них, несомненно, жилые. Избы выдавали слюдяные окошки с резными наличниками. В вытянутом срубе, судя по донёсшемуся ржанию, держали лошадей, рядом с ним прятались в соснах банька и сарай. Причём банька выделялась из всех построек свежестью бревна. Похоже, её, в отличие от остальных срубов, поставили недавно.

У крайней избы его пропустили вперед, указывая на крыльцо.

– Милости просим.

В избе, куда Смагина провели заросшие мужики, было чисто и прибрано. Клёнке показалось, что здесь не обошлось без женского участия. В красном углу по обычаю горел фитилек в плошке под небольшими идолами Перуна и Велеса. Усадив гостя за стол в центре горницы, хозяева устроились по противоположной стороне грубо, но добротно сколоченного стола. Перевозчик занял место рядом со Смагиным.

– Ну, давай знакомиться, – старший из мужиков, первым обратившийся к нему в лесу, сел поудобнее, свернув широкие ладошки в такие же огромные кулаки.

– Клёнка Смагин. Сапожник я из города.

– Не слышал. А я Нарышка, атаман тут, – он обвел глазами стены избы. – Этот, – он наклонил голову вправо, указав на плотного и жилистого, с толстыми руками, еле помещающимися в узкие для него рукава рубахи, товарища, – Тугарин.

Тугарин, не двигаясь, молча и, похоже, без особых эмоций, рассматривал Смагина.

Клёнка склонил голову.

– Ты от него слова не жди. Он у нас безъязычный.

– Как это?

– Да так, язык ему выдернули гораки, когда он их веру собачьей обозвал. Теперь поумнел, молчит.

Тугарин что-то недовольно промычал.

– Это, – он глянул налево, – Буслай, рубака каких мало. Может один с пятерыми справиться.

Они кивнули друг другу. Смагин внимательней вгляделся в лицо Буслая. Обычное лицо, каких много по Руси: нос картошкой, голубые глаза, белая кожа под светлой же редкой бородой и усами. Он был совсем молод, не больше тридцати лет. И когда только успел набраться мастерства? В представлении Смагина, мастеру боя должно быть не менее сорока – сорока пяти.

Буслай весело сверкнул глазами:

– Сейчас Руся, жена моя, что-нибудь покушать сварганит, поди, голодные?

Около Смагина шевельнулся Верослав:

– Есть маненько.

– А потом баньку протопим, – атаман хмыкнул. – Наш молчун мастер баньку топить.

Тугарин недовольно отвернулся. Смагин понял, они что-то не договаривают. Но спрашивать было неудобно.

Стукнула дверь за спиной, и дробные каблучки застучали по половицам. Мужики улыбнулись входящей миловидной женщине, вносившей увесистый казанок.

– Здравы будьте, гости дорогие, – дно вместительной посудины мягко пристукнуло о стол. Даже через закрытую крышку от казанка исходил аппетитный запах наваристых щей. Клёнка сглотнул слюну.

После обеда Тугарин, грузный и ощутимо мощный – Клёнка с невольным восхищением наблюдал за его движениями – «Сколько ж в нём силы?» – отправился топить печь. Остальные вышли на крыльцо, рассевшись на верхней ступеньке. Только Буслай остался в горнице помочь жене с посудой.

– А что это ты говорил, что Тугарин мастер печки топить? С подвохом каким, что ли?

Атаман улыбнулся, вспоминая:

– Тугарин у нас парень огонь, в драке первый будет, большой, сильный, но это и недостаток – в каморке ему не развернуться. Ну, так он у нас первую баню-то из-за этого и спалил.

– Как это?

Верослав тоже подался вперед:

– То-то у вас баня новая.

– Новая, – Нарышка скривился в ухмылке. – Рассказываю откуда у нас новая баня. Запалил он раз печку, ну и пока разворачивался, задом у печки бок и разворотил. Обжегся, конечно. Прибежал – мычит, руками машет, а чего мычит, чего хочет, сразу не поняли. Пока сообразили, баня уже занялась. До речки отсюда саженей сто будет. Бежать за водой поздно. Так и сгорела. А, почитай, лет с десяток стояла, и ничего. Пришлось нам новую строить. Ну, молчун больше всех старался – вину отрабатывал. Брёвна, какие мы вдвоём не поднимем, сам тягал. Здоровья у него дай бог каждому. В новой бане мы специально для него предбанник побольше сделали.

– А обжёгся-то сильно?

– Не-е, спереду не сильно, – хитро прищурился Нарышка.

– А с заду? – Клёнка, догадываясь, уже улыбался.

– А с заду вся шкура, как чулок, слезла. Месяц нас охранял.

– Как охранял? – не понял Смагин.

– Ну стоял рядом. Мы сидим, а он не может. Вот и охранял.

Посмеялись. Поглазели по сторонам. Сумерки обтекали тягучим киселём таёжный хутор. Растворялись в наступающей ночи брёвна домиков, чернели и без того тёмные крыши. Подбежали, лихо закрутив хвосты в кольцо, лайки. Атаман ласково погладил сначала одну, потом другую. Собаки вытягивали морды, подставляя загривок под его широкую ладонь. Клёнка разглядел: кобель и сука.

– Хорошие собачки.

Нарышка махнул им рукой, и собаки дружно посеменили в указанном направлении.

– Хорошие. Охранники и защитники. А ещё и на охоту с ними хожу. Так такие промысловики, я тебе скажу! Лучше и не надо. Причём девочка – она лучше на белку идёт, соболя там. А мужик – это медвежатник. А кабана держит, не отворачивая. До последнего. Под клыки не подставится, не думай. Умён, так закрутит, что тот и не рад уже.

За спиной стукнула дверь, и Буслай остановился позади, подперев плечом балку.

– А как медведя дерут вдвоём! – включился в разговор он. – Это надо видеть.

Из-за последних сосен выглянул Тугарин. Убедившись, что его увидели, махнул рукой.

– Айда в баньку, – атаман поднялся первым. – Ну, если он опять веники не запарил…

Но нет, березовые веники ароматно парили в горячей воде. Жар стоял умеренный до того момента, пока Тугарин не плесканул на камни целый ковшик воды. Тут уши в трубочку и свернулись. Напялив войлочные шапки, мужики по одному нырнули в колышущуюся паром парилку.

На выходе, распаренные и усталые, почти не разговаривали. Остановились на улице, подышать. Вечер навалился мутный, но не тёмный. Во всяком случае, строения хутора угадывались в сумраке. Стих ветер, почти не досаждали комары. На душе было легко и светло. В этот момент Смагин позабыл о том, что его сейчас ищут дружинники по всему краю. Почему-то с этими людьми Смагин почувствовал себя уверенно и даже немного бесшабашно. Он зевнул во весь рот и вдруг понял, что смертельно хочет спать. Наверное, у организма, измученного последними событиями, кончились силы. Кое-как он удержался, чтобы не присесть там, где стоял. Верослав заметил:

– Ну что, Нарышка, гости твои совсем устали. Отдохнуть у тебя тут найдётся где? Или так на улице и будем стоять?

Атаман смущённо засуетился:

– Само собой. Давайте в дом, там у нас свободный топчан. Руся, наверное, уже постелила.

Клёнка согласно наклонил голову:

– Что-то разморило с непривычки. Не каждый день так-то по тайге километры наматываю.

– Так пошли скорее, чего ты раньше молчал?

Тюк с соломой показался Смагину на удивление мягким и тёплым. Он провалился в сон, как только его оставили одного в горнице.

Утром Смагина разбудили встревоженные интонации. Говорили вполголоса. Просыпаясь, он разобрал последние фразы:

– Будить, что ли?

– Да пусть поспит ещё. Время пока не поджимает. Вороги далёко.

– Ну, добре.

В этот момент Смагин открыл глаза. У дверей поглядывали на него атаман и Верослав. Утро за окном, как и давеча, разворачивалось туманное, серое. В горнице висела молочная муть, сквозь которую, увидев, что он проснулся, к нему шагнули хозяева. Клёнка быстро сел, словно и не спал только что, тревога в голосах взбодрила, почище ключевой воды:

– Что-то случилось?

– Пока не случилось, но может, – атаман приблизился вплотную. – В лесу дружинники княжеские. Идут на хутор, как будто ведёт их кто. Верстах в трёх уже.

– Что будем делать?

– Выходи, погутарим.

Зябкий ветерок нырнул за пазуху мятля. Поежившись, Клёнка запахнулся плотней. В стороне, перед яслями, хрустели свежей травой три уставшие лошади. У крыльца топтались пятеро вооружённых бойцов. Тугарина и Буслая сапожник уже знал, с ними рядом изучающе поглядывали на него незнакомые родноверы. Один постарше, чем-то неуловимо похожий на атамана, тоже с лёгкой рыжеватостью в волосах, и двое – совсем молодые ребята, может, лет восемнадцати. Когда приблизились, новички вежливо поздоровались с Клёнкой.

– Расскажи ему, – атаман указал подбородком на Смагина.

– Утро доброе, Клёнка, имя твое мне уже сказали. Я Кряж, брат Нарышкин, младший, а это сыны мои: Починок и Ростик. Разведчики мы.

Парни одновременно показали белесые затылки.

– А видели мы вот что, – продолжил он. – В лесу отряд дружинников. С ними раненый на носилках, навроде монаха. Он у них главный. Из-за него идут не быстро – отдыхают часто. Впереди и позади отряда пару человек держат. Опытные. На ночь стали лагерем у реки. Но по тому, как шли, направление на хутор угадывается. Как будто знают, куда двигаться. Может, просто вдоль реки идут, а может, и нет. Не за тобой, часом?

– А сколько их?

– Мечей двадцать.

– Со мной, вон Верослав видел – четверо всего было.

Перевозчик вышел вперёд:

– Верно говорит. Тех мало было. Помощь они привести никак не успели бы. Скорей всего, это какие-то другие.

– А этот монах как выглядит?

– Да мы близко не подходили. Обычный, борода из носилок выглядывает, в плаще широком.

– Борода на два клина расчесана?

– Да вроде на два.

– Что, знакомый? – Нарышка с интересом уставился на Смагина.

– Есть в городе один похожий – чернец. Это он меня в лесу поймал, когда я в Коломны шёл. Страшный человек. Глянет на тебя, будто насквозь видит.

Атаман задумчиво почесал нос:

– Ну, нас шибко не увидит. Не допустим. Чего ж ему здесь надобно, интересно? – он поднял глаза. – Чаво делать будем, други? Мысли есть?

– Битву дать надобно, – Буслай ухватился за рукоятку меча. – Внезапно ударим – победу за хвост поймаем.

– Засаду у балки поставить можно, – Кряж говорил размеренно. – Оттуда мы легко, прежде чем они сообразят, что творится, половину перещёлкаем. А с остальными как-нибудь сладим.

Нарышка снова потёр нос пальцем:

– А если и сладим, наверняка они и из наших кого с собой заберут. А этого допустить неможно. Не дело товарищей терять. И так скольких уже в ирий проводили. Да и то. Сладим ли? Там тоже не мальчики, волки ещё те.

Буслай сжал кулак, собираясь что-то сказать. Атаман оборвал его:

– Всё, родноверы, я решил. Сделаем так. Вы, – он упёр суровый взгляд в брата, – на лошадях им след оставите. Пусть они за вами пойдут.

– А если не все пойдут? Посыльных вышлют, и всё?

– На этот случай надо пошуметь малость, или не малость. В общем, ваша задача их за собой заманить.

– Куда вести?

– На Кузькино болото. Сами тропой уйдёте. Только смотрите, им место не выдайте, где ворга начинается.

– Обижаешь, атаман.

– Обидчивый какой. А мы позади пойдём. А уж если на хитрость не поведутся, тогда делать нечего – примем бой. Не гоже их на хутор пускать. Ну а коли всё по-нашему выйдет, втихую разойдёмся. Добре?

– Годится, – ответил за всех Кряж.

– Тогда по коням.

Родноверы разбежались. Буслай, прежде чем взнуздать коня, подскочил к Русе. Прижав жену к груди, что-то тихо проговорил. Она слушала, а глаза набирали влагу. Около атамана остался один Клёнка.

– А мне что делать?

– Выбирай: или с нами пойдёшь или здесь оставайся. Никто тебе слова не скажет, ты гость, да к тому же не воин, ремесленный.

– Не, с вами пойду. Меч худо-бедно держать умею – по малолетству учил дед. Авось, пригожусь.

– Ну, меч мы тебе сыщем, – атаман хлопнул Клёнку по плечу. – А за помощь благодарствую. Нам любой человек надобен.

День стелился над лесом тёплым ветром, лёгкими облаками и тучами комарья. Постепенно прогревалось и под деревьями. Родноверы давно миновали светлый сосновый бор, и сейчас вокруг постанывал и покряхтывал, как живой, сумрачный ельник с частыми вкраплениями лиственниц и пихт. Младший брат напряжённо поглядывал по сторонам, готовый в любой момент бросить коня в атаку. Мерин Ростика счищал мох с поваленного дерева толстыми губами, его хозяин, расслабленно присев на пенёк, машинально пересчитывал стрелы в колчане. Разведчики намеренно тянули преследователей через заваленные буреломом чащи, где едва могли пройти кони.

Почти не разговаривали. От них зависит, выживет хутор или нет. Так что и без слов каждому понятно, на что идут. И что сплоховать просто нельзя. Наконец, зашуршали копыта в чаще, и на них выехал третий разведчик – Починок. Приблизившись спешной рысью, резко осадил послушного коня:

– Пятеро за нами пошли. Остальные остались там, ждут засланцев.

– Так… – Кряж приподнялся на стременах, пытаясь кинуть взгляд за взгорок, покрытый редкими елями. Конечно, ничего не увидел. – Как и думал. Давайте-ка на этот холмик заберёмся. Сдаётся, там и сядем.

С противоположной стороны возвышенность оказалась не такой пологой, к тому же склон утыкан старыми валунами, наполовину скрытыми в земле. Оглядываясь, Кряж сполз с коня. Братья легко спрыгнули на землю рядом.

– Ростик, отведи лошадей подальше да привяжи там. И возвращайся.

– Ага, – тот ухватил протянутые повода. – Без меня не начинайте.

– Не начнём, – проворчал Кряж, устраиваясь за камнем на вершине холма. – Починок, вон за тот валун сховайся. Помни, надо не убить их всех, а ранить, причём лучше всего в ноги.

– А зачем? – сын на всякий случай перешёл на шёпот.

– Затем, что чем у них больше раненых, тем медленнее передвигаться будут. И тяжелей им станет, устанут быстро. Понял?

– Ага. – Починок, пригнувшись, рванул к нужному валуну, на бегу снимая лук через голову.

И только упал за булыжник, как выскочивший из леса Ростик тоже с разбегу прыгнул за камень, выбранный взглядом отца – говорить он уже не решился – дружинников ждали каждый миг.

Разведчики расположились по дуге. В центре отец, по краям – сыновья. Враги, если идут по следам, мимо пройти просто не смогут.

Застучал над головой дятел, и Кряж задрал голову. Но никого не увидел – красногрудая птица уселась где-то на вершине ели. Стайка синиц в сопровождении пищух с резким тиньканьем и посвистом перелетела с одного дерева на другое.

Напряжённая тишина, наполненная успокаивающими лесными звуками, закончилась внезапно. Парни ещё готовили боезапас, раскладывая стрелы под руку, как за дальними соснами мелькнула фигура дружинника. Засадники прижались к камням. У каждого мощный лук. Каждый научен угадывать перемещение врага внутренним взором, а как обострялся в такие моменты слух! Кряж поднял руку с растопыренными пальцами: «Пять их». Сыновья одновременно кивнули.

Фигуры приближались. Дружинники, как и ожидали, оказались бойцами опытными. Даже слишком. На горку гуртом не полезли. Перед подъёмом укрылись за деревьями, наблюдая. Разведчики разве что ушами не шевелили, пытаясь определить, что делается внизу, но какое-то время, показавшееся им бесконечным, оттуда – ни звука. И вдруг кто-то шагнул. Похоже, отправили одного проверить.

Кряж ругнулся про себя, признавая ошибку. Место для засады уж слишком подходящее. Любой военный сообразит. Дружинники рассудили так же. Чуть приподнявшись, Кряж махнул рукой на отход. Краем глаза углядев, что сыновья двинулись, сам побежал на полусогнутых. Прыгая с камня на камень, ему удалось добраться до первых елей низинки, ни разу не наследив на хвойном одеяле земли. Внизу он коротко махнул сыновьям направление, в котором они должны занять позиции, а сам шустро забрался под раскидистую и сухую понизу ель. И только затих, выставив перед собой лук, как над взгорком поднялась голова. Засадники опять затаились. Кряж понимал, сейчас они находятся в самом неудобном положении с точки зрения внезапности и удобности нападения. Но такие же мысли придут и дружинникам. При определённом умении и толике везения шанс на удачу присутствовал. Правда, отходить придётся на виду у тех, кто ещё сможет им навредить, то есть тех, на кого стрел не хватит. Он понимал, выстрелить второй раз противник может и не позволить. Придётся пошустрить.

– Перуне, славься, русичей дед, – Кряж мысленно пропел первые слова гимна грозному, но справедливому Богу, кинув на чело перуницу. – Не оставь, боже, не за наживой пришли, родные избы защищаем.

Тем временем дружинник, выбравшись на пригорок, засновал среди камней, потихоньку спускаясь вниз. Он добрался до первых деревьев, за которыми притаились родноверы и замер, прислушиваясь, и, похоже, даже принюхиваясь. И тут в глубине леса чуть слышно заржал Сивка – конь Кряжа. Дружинник встрепенулся. Придерживая меч на боку, он бросился назад, да так резво, что из-под ног полетели клочки мха. Несколько мгновений, и боец скрылся за вершиной. Похоже, решил, что они догнали неведомых всадников.

По склону между камней проскочил грозный, несмотря на маленький рост, хищник, хорёк. В мелких зубах покачивалась свесившая головку куропатка.

Дружинники, спугнув хорька, который усвистал к лесу, выскочили на пригорок почти одновременно. На миг замерли, разглядывая закиданный валунами спуск и… трое из пяти одновременно повалились наземь. Двое упали на спину на противоположном склоне, невидимые засадникам, а один грохнувшись ничком, сполз по мху на животе. Зацепившись за выступ, он крутанулся волчком, подтягивая ногу с торчащей из неё – в районе бедра – стрелой. Двое дружинников, на кого засадников не хватило, успели прыгнуть назад.

Бой был окончен. Подхватив разложенные перед собой так и не понадобившиеся стрелы, Кряж с сыновьями побежали назад, прикрывая спины густыми елями. Добравшись до коней, разобрали повода. Короткими движениями запрыгнули в сёдла. Вскоре среди деревьев затих топот уходящих быстрым шагом лошадей. Всадники направились к Кузькину болоту.

* * *

Ехали уже полдня. Небо, укрытое мелкими тучками, хмурилось. Звенели, как натянутые тетивы, занудные оводы и слепни. Кобылу Буслая тянул в поводу Тугарин. Он тащился последним. Впереди цепочкой растянулись атаман, Клёнка и Верослав. Несчастные животные обстукивали себя хвостами, качались морды, вздрагивала кожа, но пока двигались, надоедливые мухи не отставали, превращая жизнь лошадей в непрерывную муку. Животные терпели. Как и люди. Смагин, в последние дни намотавший десятки лесных вёрст, поймал себя на мысли, что постепенно привыкает. Ехать по заваленному густолесью и проваливающимся под копытами мхам, это всё-таки получше, нежели переть пехом, и насекомые уже не раздражают так, как прежде. Конечно, уставал, но, к счастью для Клёнки, двигались неспешно – дружинники, скованные ранеными, шагать быстрее не могли. Приходилось сдерживать шаг, чтобы не нагнать.

Как и предполагали, княжеские люди на уловку Кряжа и его сыновей сперва не поддались, отправив по их следам лишь пятёрку бойцов. Вероятно, разведчикам пришлось вступить в бой. И очень удачно. Во всяком случае, Буслай, вернувшись из дозора, доложил, что к основному отряду дружинников вышел один из отправленных вперёд бойцов. Остановившись перед командиром, разведчик долго махал руками. После его эмоционального рассказа отряд, спешно собравшись, скорым маршем скрылся в лесу. Первая часть задумки атамана решилась успешно. Дело было за второй частью.

Двигались по следам Буслая. Он крался впереди, внимательно отслеживая по пути все изменения в настроении и замыслах врагов. Пока события развивались в нужном направлении, а впереди контролировал ситуацию опытный пластун, в стане атамана не тревожились. По дороге Клёнка даже изловчился поговорить с Нарышкой. Подогнав жеребца поближе к атаману, пристроился сбоку:

– А что, Нарышка, вы всё время в лесу живете? – Клёнка перехватил повод поудобней.

Атаман глянул на сапожника задумчиво и как-то горько, как ему показалось:

– Давно уже в лесу, – отвечал тот, размеренно покачиваясь в седле. – Лет десять как ушли.

– А раньше где жили?

– В селе жили. Небольшое такое село, Гавриловка, вёрст шестьдесят от города. Может, слышал?

– Нет, – Клёнка покачал головой.

– В лесу, у Большой Емели стояло, речку такую слышал?

– Слышал.

– Ну вот. И от дороги ведь далековато, но всё равно добрались как-то. Рудник недалеко от нас, князь туда, видать, приезжал, ну и до нас заодно завернул. А места знатные. Река рядом. Охотой, рыбалкой промышляли. Огороды, опять же. Храмик небольшой Велеса стоял. Ведун славы пел, требы принимал. В травах многомудрый был. Рожали детей, растили, баб любили, никого не трогали. Справно, хорошо жили, – он замолчал, отвернувшись.

– А что потом случилось? – Клёнка не сумел скрыть интерес.

– А потом пришли гораки с князем и попом. Никифор его звали.

– Никифор? Знаю такого. Он в городе сейчас. Злобствует.

– Жив, значит, гадёныш. Отольются ему наши проклятия и кровь родичей. Сварог говорит, не гневись на плохих людей – они сами себя накажут. Но что-то не наказываются пока. И как не гневиться? Столько зла он принёс, – конь атамана, примерившись, перепрыгнул высокую лесину.

Нарышка замолчал, удерживая равновесие. Через несколько шагов, когда Клёнка уже хотел напомнить о себе, продолжил сам:

– Никто от веры предков не отказался. Не нашлось предателей. Ну и начали они нас бить. Мы за топоры. Они на нас. Пока женщины с детьми в лес уходили, держали оборону. И нормально получалось. Видно, Перун-Божичь не оставил, даже до самого князя чуть не добрались. Ему воевода помог – сильно лют на драку. Потом переломили они нас. Всё-таки их раза в два больше было. Да все на конях. А мы-то – пешие. Кто в живых остался – отступил. Не стали они нас преследовать. Вот с тех пор и живём, как звери лесные. Рассыпали хуторки по тайге, чтобы в одном месте не копиться. Рядом с нами недалече Горловы живут, они ниже по реке промышляют. Но если что случится, друг дружке сразу на выручку придём. Ещё дальше, как раз по дороге на Гавриловку, брат мой младшой хутор поставил. С ним ещё одна семья. Иногда встречаемся, да только все меньше наших в лесу остаётся. Кого дружинники найдут, кто в набеге им попадётся. Мы же тоже без дела не сидим, – атаман блеснул голубым глазом. – Охристям спать спокойно не даём. Нет-нет, да и на дороге кого споймаем. Люд простой не трогаем – зачем он нам? Но к княжьим людям жалости нет. У меня самого жинка с сынком тогда сгинули. Вроде ушли вместе со всеми, а когда нагнал своих, её не нашёл. Везде искал – нету. Так и не знаю до сих пор, какую смерть мои родные приняли, от кого? Где их косточки покоятся? Потому-то уж если какие гораки нам попадутся – мёртвым завидуют, – скрежетнув зубами, он поддал жеребцу пятками под бока.

Ускорившись, конь с Нарышкой в седле выбрался наперёд маленького отряда, оставив задумчивого Смагина позади.

В обед, как сообщил запыхавшийся, но довольный Буслай, прибежавший на минутку из дозора, вслед за дружинниками остановились на привал. Молчун, покидав в рот сухари с вяленным мясом и запив трапезу водой из меха, ушёл сменить разведчика. Отряд дружинников шагал точно по следам людей Кряжа, уходящих к огромному Кузькиному болоту. Буслай же принёс интересную новость. Чернецу, раненному в плечо, стало хуже. Похоже, у него поднялся жар, и больной теряет сознание и иногда бредит. Бойцы его перевязали. После сели совещаться. Кроме чернеца, с отрядом продвигались ещё трое раненых, и все в ноги – хорошо Кряж с сынами поработал. Их несли по очереди на самодельных носилках. Один, видать, главный при бессознательном чернеце, судя по движению рук, всё призывал бойцов продолжить преследование. Те больше молчали, понуро опуская головы. Видно, простым бойцам приходилось не сладко.

После короткого обеда, погладив потянувшуюся к нему кобылу по щеке, Буслай убежал к Молчуну. Дождавшись, когда немой вернётся, так же одновременно с дружинниками тронулись. Уговорил-таки главный.

Понемногу местность менялась. Уже не так густо вздымались деревья. Под ногами чаще попадались подгнившие стволы, иногда саженными завалами, обходить которые – мучение! Перед очередным высоким буреломом спешились. Молчун, пропущенный вперёд, повёл жеребца и кобылу левее преграды, там же до них прошли и дружинники. Атаман с Клёнкой двинулись следом. Замыкал шествие Верослав. Кое-как перебравшись через растопырившиеся комли и перетащив лошадей, неожиданно попали на мочажину. Под ногами захлюпало, зато деревья расступились. Вместо мрачного леса перед людьми расстелилась саженей на тридцать серо-зелёная поляна, на которой высились кое-где кусты ивы и мелкие берёзки. Следы уходили через проплешину на другую сторону. Прежде чем ступить на нетвёрдую поверхность, атаман задержался, что-то рассматривая. Тугарин беспокойно замычал, вытянув руку. Тут и Смагин разглядел – как будто кто-то машет рукой на границе поляны и леса, да низко так, похоже, над землей.

– Буслай! – атаман рванул через поляну, не выпуская повод перешедшего на неуверенную рысь коня. Очень тонко под копытами и зябко, конь сторожился, беспокойно раздувая ноздри.

За ним дёрнули и Смагин с Молчуном. Клёнка слышал хлюпанье – сзади топал перевозчик. Бежать с мечом неудобно: при каждом шаге оружие стукало по ноге. Смагин старался придерживать его так же, как это делали мужики, но выходило всё равно плохо. Чем ближе они подходили, тем отчетливей видел Клёнка разметавшиеся русые волосы Буслая, залепленные грязью, и руку, вяло поднимающуюся из трясины. Пальцы судорожно хватали расступающийся край густой ряски, а рот скалился. Но взгляд твёрдый, без испуга. Самое страшное в том, что происходило, было его молчание.

Звучно чмокали ноги и копыта, выдираемые из грязи, хрипел рядом Молчун, и раздавалось боязливое пофыркивание коней.

Отпустив жеребца, атаман осторожно прилёг на живот. Конь, отфыркиваясь, потрусил к ближнему берегу.

Зацепив накренённую березку, атаман рывком выдернул остатки корневища из болотины. Толкая деревце перед собой, медленно пополз к замершему Буслаю. Смагин тоже отпустил коня, и тот побрёл в сторону леса, куда уже вышагивали и остальные лошади. Клёнка дёрнулся было поближе к атаману, но Молчун придержал.

– Что? Я помогу.

Тугарин затряс отрицательно головой, крепче ухватив Смагина.

– Ну хорошо, – Клёнка рассудил, что лесные мужики лучше знают, что делать.

Тяжело дыша, рядом остановился Верослав. Молчун наконец отпустил Клёнку. Ещё раз предупредив его движением ладони, чтобы не совался, куда не надо, побежал к лесу, проваливаясь по щиколотку и придерживаясь свежих следов. У берега, перейдя на настороженный шаг, скрылся за стройными пихтами. «За дружинниками смотреть пошёл», – догадался Смагин.

Атаман уже подползал к постепенно погружающемуся Буслаю. Раскинув руки по сторонам, он не шевелился. Примерно в сажени от болотной полыньи, куда провалился русич, Нарышка замер, напряжённая рука протолкнула берёзку. Разведчик крепко ухватился за вершинку. Дождавшись, когда он перехватится покрепче, атаман сдал назад, медленно с натяжкой вытягивая мужика за собой. Ещё чуть-чуть и разведчик выбрался из болотины по пояс. Усевшись на мягкую, слегка провалившуюся под ним кочку, атаман словно верёвку дёрнул берёзку на себя. Русича вытянуло на неверный край провала во весь рост. Отпустив деревце, он кое-как пополз сам, отплевываясь и размазывая грязь по лицу. Добравшись до атамана, разведчик без сил уронил голову на руку.

Отыскав глазами Смагина, Нарышка кивком поманил его. Клёнка приблизился насколько мог быстро. Болото пружинисто качалось под ногами, и волей-неволей он вздрагивал – пример дозорного стоял перед глазами. Также молчком атаман показал подбородком на лежащего Буслая, сделав жест руками, как бы приподнимая тяжёлое. Сообразив, чего от него требуется, Клёнка ухватился за мужика с противоположного бока. Нарышка поднял его со своей стороны. Под сапогами зачавкала мочажина, но пока держала. Клёнка понял, почему атаман позвал именно его, а не Верослава – тот был слишком грузен для этой топи. Разведчик пытался помогать ногами, но они, закоченевшие, не слушались. С трудом дотащили тяжеленного дозорного до твёрдой поверхности на окраине леса. И повалились, громко дыша.

Перевозчик, страховавший позади, поймал за повод коня атамана. Привязав его к ближайшему суку, занялся остальными лошадьми.

Первым повернулся на бок Нарышка:

– А где Молчун? – одними губами прошептал он.

Смагин махнул рукой вглубь леса. Проследив его жест, атаман понятливо кивнул. С кряхтением поднявшись на колени, подполз к ногам Буслая. Ухватив за пятку, он содрал сначала один ботинок, затем другой. Перевернув бледного мужика на спину, погрел руки дыханием, и ладони зашёркали по бледной ступне. Буслай закусил губу. Закончив с одной, атаман переключился на вторую. Постепенно холодная кожа покраснела, и разведчик с облегчением шевельнул пальцами. Запыхавшись, Нарышка отвалился к ближайшему дереву. Некотрое время окраину болота оглашало хриплое дыхание родноверов. Приподнявшись на локтях, дозорный неуверенно сел. Предводитель навалился на тот же ствол с другой стороны. На звук шагов все дружно подняли головы: Верослав подводил кобылу Буслая.

Хмурилось. Клёнка не заметил, когда погода изменилась. Холодный ветер качал тяжёлые пихты. Тревожно поскрипывали ветви, и летала, закручиваясь в буруны, лёгкая зелёная взвесь.

Стряхнув оцепенение, Нарышка поднялся.

– Берём его.

– Сам пойду, – запротестовал Буслай, упираясь кулаками в подстилку.

Придерживаясь за ствол, он неловко поднялся. Атаман и Смагин наблюдали, готовые поймать, если мужику занеможется. Смахнув с лица налипшую грязь, Буслай выпрямился.

– Ну, пошли, коли так, – легко согласился Нарышка.

Зацепив повод коня, который толкался рядом и чуть ли хозяину в рот не заглядывал, атаман шагнул.

Подобрав боты, Буслай на несгибающихся ногах поковылял следом. Его кобыла без понуканий побрела позади, как собачонка. За ней потянулись и остальные лошади. Смагин с Верославом пристроились последними.

Уже в лесу Клёнка понял, что они двигаются не в ту сторону, куда ушёл отряд. Но спрашивать не хотелось. В хвойном сыром бору, заваленном так, что со всеми обходами прошли, наверное, раза в три больше самого расстояния, разбушевавшийся ветер размахивал и цеплял путников ветками. Потихоньку разойдясь, Буслай уже спокойно выдерживал темп, заданный атаманом. Тот же шагал впереди, ни разу даже не оглянувшись. Не удержавшись, Клёнка обогнал растянувшуюся колонну. Несколько саженей молча двигался рядом с Нарышкой. Через несколько шагов нарочито равнодушно поинтересовался:

– А куда это мы?

– Тут керка[32] недалеко, – отозвался тот.

Смагин не знал, что такое керка, но выглядеть в глазах охотников совсем уж дремучим гражданином не хотелось, и он промолчал, надеясь, что скоро его любопытство само собой удовлетворится. Небо всё больше затягивало серым однотонным покрывалом, раскачивающиеся вершины расчерчивали его полосами и зигзагами. Между деревьев бился о стволы сильный ветер – похвист. Даже Смагин понимал – надвигалась непогода. Атаман всё ускорял шаг. Буслай и перевозчик держались рядом, а вот Клёнка начал отставать. Однако далеко оторваться они не успели. Таким темпом преодолели, вероятно, не больше версты, когда перед людьми встала грибочком, словно вылезла из-под земли, небольшая охотничья избушка об одном оконце, затянутом бычьим пузырём. Низенькая, но добротная, сложенная из толстых еловых комлей. На крыше, когда-то покрытой дёрном, со временем поднялась густая трава, а на правом склоне выглядывала молодая берёзка. Со стороны избушка казалась холмиком, можно пройти рядом и не заметить, особенно если с торца.

Лошадей привязали к вытянутой между двумя соснами балке – коновязи. Клёнка углядел, что её поверхность обглодана, похоже, многочисленными лошадиными зубами. Выходит, люди здесь бывают часто. Атаман вытащил из деревянной пазухи на косяке тонкий колышек, запирающий керку, и старая покосившаяся дверь, сбитая из толстых плах, скрипнула, открываясь. Пригнувшись, Нарышка поспешно вошёл. Путники последовали за ним.

В комнатке едва можно было развернуться вчетвером. Невысокий потолок из располосованных пополам молодых осинок царапал макушки, а Верославу вообще пришлось ссутулиться. В центре кособочилась небольшая обмазанная глиной печка с дымоходом – выжженной изнутри осиной, выходящей на крышу. Рядом приготовлена внушительная охапка дров, под окном четыре вертикальных брёвнышка держали крепкую столешницу. Вдоль трёх стен прилепились широкие лавки. На ближайшую Смагин и рухнул как подкошенный. По соседству бухнулся Буслай. Верослав, ворча на строителей керки, собравших игрушечный теремок вместо нормальной избы, выбрался на улицу. Задрожала пологая крыша, посыпалась на головы пыль.

– Заслонку открывает, – пояснил Буслай.

Разведчик пытался глубокими вздохами унять дрожь. Получалось неважно. Грязь на его лице и одежде подсохла, и, чтоб хоть чем-то заняться, он отковыривал её ногтями.

Пошуршав наверху, сполз с крыши Верослав. Нагнувшись, ввалился в керку. И сразу уселся на ближайшую лавку – с такими размерами под низким потолком долго не постоишь.

В домике приятно пахло елью и высушенной травой – под крышей по углам Смагин заметил связанные пучки пижмы и зверобоя.

Закинув в печку дрова потоньше, Нарышка запихал под них заготовленного мха и берёзовой коры, чиркнуло извлечённое из котомки кресало. Мох занялся с пятой или шестой попытки. Дождавшись, когда разгорится, атаман прикрыл дверцу.

– Здеся переждём, – он беспокойно выглянул на улицу.

– А что, дальше не пойдём? – Клёнка проследил за его взглядом.

Ещё больше потемнело, вот-вот ливанёт.

– Да хорош ужо бегать. Мы своё дело сделали – завели дружинников в глухомань. Скоро должны Кряж с сынами подойти.

– И Молчун?

– И он, куда же без него.

Рядом обнял себя ладонями продрогший Буслай.

– Как ты? – атаман повернулся к дозорному.

Тот, напряжённо улыбнувшись, неопределённо повёл плечом:

– Пойдёт.

– Чего ты туда полез-то? – Верослав склонился, упёршись локтями на колени.

Атаман тоже ожидал ответа с интересом.

– По дурости. Показалось, что там потвёрже будет. Решил, что на следах они уже по колено растоптали, можно и провалиться. Вот и полез.

– Это ты удачно полез. Ещё бы чуть-чуть и не вылез.

– Ничё. Как говорят, что Бог ни даст, всё на благо: либо выручит, либо выучит.

– Либо погубит, – атаман поднялся, чтобы закрыть дверь.

В проёме остановился:

– Никак Молчун.

Все прислушались. Верослав, подскочив, тоже выглянул.

– Он, конечно. Вон как руками режет. Торопится на огонёк.

Тугарин шагал широко, размашисто и от того казалось, от кого-то убегал. Атаман тревожно всматривался в приближающуюся фигуру, незаметно поглаживая рукоятку короткого меча на поясе. Увидев знакомые лица, Молчун широко улыбнулся. В трёх шагах он замедлился, оглядываясь. Никого не увидев, снова заторопился. Атаман посторонился, и здоровяк ворвался в керку. И только хлопнула дверь, как за ней зашелестел накатывающийся ливень.

– Вовремя! – Подхватив свою котомку, Нарышка принялся её потрошить.

Тугарин согласно мыкнул, вытягивая ладони к разогретому боку печки.

– Что дружинники? – атаман выложил на стол куски вяленного мяса, зелёный лук, варёные яйца, туесок с солью.

– М-мм, – Молчун махнул рукой в сторону, откуда они пришли.

Мужики продолжали ожидающе смотреть на него. Тогда Тугарин улёгся на землю, свернувшись калачиком.

– Ага, на привал встали, – догадался атаман. – Где, у болота?

Тугарин закивал головой.

– Наших не видел?

Молчун снова замотал головой, на этот раз отрицательно. Буслай протянул свою котомку Нарышке:

– На, выложи там.

Атаман перехватил его сидор в воздухе:

– Давай грейся, а то ещё захвораешь, не дай бог.

Разведчик пересел поближе к нагревающемуся боку печурки.

* * *

Дождь за окном гудел до самого вечера. Поразмышляв, атаман ещё днём отправил Верослава в дозор. Через определенный срок его, промокшего чуть ли не до костей, сменил Молчун. Верослав, развесив одежду по стенам у печки и завернувшись в плащ Нарышки, уселся на лавке, подтянув одну коленку к подбородку. Смагин попытался тоже напроситься на пост, но атаман не пустил, пояснив, что не его дело на посту стоять, нет к этому привычки. А раз так, то сиди здесь, и если хочешь быть полезен, посмотри обувку у всех после влаги размокшую. Клёнка с удовлетворением занялся хорошо знакомым делом. Правда, дальше обычного осмотра и советов у него дело не пошло – весь инструмент остался в княжеском тереме.

Кряж с сынами заявился в сумерках. Заржала за окном кобыла Буслая. Ей ответил издалека кряжевский Сивка. Мужики, узнав его звонкие интонации, повскакали с мест. Атаман, распахнув дверь, утвердился в проходе, поджидая пока подойдут разведчики.

– Ну слава богу.

Они шагали неспешно, ведя коней в поводу.

Скинув плащи у входа, мужики протопали в керку, и в комнатке стало не развернуться. Кое-как Кряжу с сыновьями освободили места на лавках у раскрасневшейся печурки. Прежде чем усесться, они сбросили промокшую одежду. Выжав её за порогом, развесили на стене рядом с вещами Верослава.

Разведчики выглядели уставшими. Каждому сунули в руки по кружке с травяным чаем, и они громко зашвыркали, блаженно прикрывая глаза. Буслай резал вяленное мясо огромным ножом с рукояткой, обтянутой шкурой. Смагин взялся ему помогать.

Дождавшись, пока мужики заморят первого червячка, атаман вздёрнул подбородок:

– Рассказывайте.

Проглотив последний кусок, Кряж устало откинулся на стенку:

– Завели. Как миленьких. По болотине шли подольше, чтоб они поглубже за нами увязли. А когда уже топь потянулась, мы подальше его, – он кивнул на довольного Починка, – кушак закинули, в самую глубь, и повернули.

– А кони чо, с вами были?

– Не, коней мы ещё раньше с Ростиком на островке оставили. Куда их в болото тащить?

– Тропой ушли?

– Знамо дело. Повернули, следов-то на топи нет, и ушли спокойно. Потом уже Ростика с конями забрали и сюда.

– А что дружинники?

– А чего дружинники? Сидят. Один, самый вострый на глаз, что все следы наши распутывал, в топь провалился. За кушаком полез, дурень. Вытащили его. С трудом, но вытащили. Потом чуток назад отошли от болота на твёрдое и лагерем стали. Раненые у них. Главный – сотник который, злой, как десять собак. Кричит на своих, а чего кричать? Как будто они виноваты.

– Как думаешь, что делать будут?

Кряж, важно качнувшись, с усмешкой глянул на сыновей. Те тоже довольно хмыкнули.

– А чего они могут? Сейчас под дождём никуда не дёрнуться. Мокнут, поди. Шалаши-то не строили. А как вёдрышко на смену придёт, назад повернут. Делать им там больше нечего. Чернец их, что командовал сначала, без сознания лежит. Худо ему, может, заражение нутров началось. Да и остальные, мы которых подстрелили, тоже не здоровее его будут. С ними им одна дорога – восвояси.

Неожиданно крякнув, атаман подскочил:

– А что, кажись, получилось. А, мужики?

– У нас, да не получится? – Кряж расплылся в улыбке.

Невольно улыбнулись все. Буслай тронул Рустика за плечо:

– А кони-то сытые?

– Сытые, паслись долго. Пока ж они пришли.

За стеной мерно шумел дождь, изредка гулко стукая по натянутому бычьему пузырю в окне. Сквозь навалившуюся дрёму Клёнка слышал, как мужики о чём-то говорили, но слова уже сливались с дождём, становились круглыми, мягкими. И тут что-то щёлкнуло по голове. Резко раскрыв глаза, Смагин вытаращился, не понимая, что происходит.

– Ой, извиняй. – Верослав поднял камешек с дырочкой в середине – коровий бог, выпавший из кармана, когда тот трогал подсыхающую одежду. – Нечаянно я. Можно, пожалуй, одевать. Чуть-чуть сырая, ну да на мне – горячем – досохнет.

Буслай тоже пощупал свою одежонку:

– Да рано ещё, пусть повисит. Куда нам торопиться?

– То верно. Торопиться некуда. До утра здесь сидеть. Но на караул все одно ходить будем. Мало ли чего, – Нарышка выглянул в мутное окошко, за которым шумел снова разошедшийся дождь.

– А кто в такую погоду сунется? Дождь на всю ночь, похоже, зарядил, – Смагин кулаками протирал глаза.

– В такую-то непогодь всякая шпана и ищет, где бы голову от небесной воды спрятать.

– Шляется нечисть, ещё как шляется. – Верослав подтянул штаны, туго завязав пояс.

– То верно, – атаман развернулся к Буслаю. – Ну, ты как? Отошёл? Посторожить сможешь?

– Понятно, смогу.

– Ну, тады собирайся, Молчун, поди, уже в водяного превратился.

Буслай потянулся за полусырыми вещами.

– А от чего отошёл-то? – Починок заинтересованно уставился на мужика.

Разведчик махнул рукой и, пока одевался, коротко пересказал всё, что с ним приключилось.