Клёнка горбился над очередным заказом – снова сапоги, когда к нему в будку заскочил глашатай из церкви. Только что прошёл громкий и долгий ливень, и сейчас по лицу и по рукам посыльного стекали тонкие ручейки воды. Это был Васька-сирота, лихой и придурковатый, расхлябанный, будто совсем без суставов, он гнулся и сгибался во все стороны.

– Чего сидишь? Не ведомо тебе разве, что в храме служба? Колокола не слышал? Все, кому истинный бог дорог, уже там, – он широко перекрестился. – Ну, дак чего передать батюшке?

Клёнка поднял голову, недовольно глянув на долговязого парня:

– А чего это батюшка за раба божьего так запереживал? У него чаво, акромя как за меня, больше ни за кого голова на болит? Некогда мне – работы полно. – Клёнка снова натянул сапоги на колодку, острый нож скользнул по краю подошвы, срезая лишнее.

– Ты не юли. Батюшка за всех думает и за тебя. Заметил он, что ты давно в храм не захаживал. Али тебе христианская вера напротивела?

– Что ты городишь, подлая морда? – слегка растерялся, сапожник. – Сказано же тебе, дела у меня. Заказ вот срочный. Если не сделаю, не заплатят. Кто семью мою кормить будет, ты, что ли? – Смагин закончил с подошвой, и кусок кожи полетел в угол, к обрезкам.

– А где, и правда, семья-то твоя? Что-то Марфы не видать давно. И пострелов не слыхать. Али уехали куда?

– Может, и уехали, твое какое дело? – Клёнка нахмурился.

– Смотри, моего дела, может, и нет. Но вот как бы и твоего скоро не стало. Батюшка охальников не любит. А за тобой наблюдает. И сдается ему, что ты не зря церковью пренебрегаешь. Задумал чего, говори сразу, всё равно дознаемся.

Смагин вдруг почувствовал, как мелко задрожали руки. То, что сказал Васька и, главное, как сказал, вызвало очень нехорошие предчувствия. Не мог он сам в такое нахальство впасть, явно наслушался у батюшек. Быстро сунув нож на полочку, Клёнка упрятал ладони за спиной. И поднялся. Ростом они были почти вровень, может, Васька на вершок пониже. В маленькой комнатке стало тесно, и глашатай невольно сделал шаг назад. И чуть не упал, запнувшись, – за спиной оказался порог.

– Ну, дак чего передать батюшке?

Смагин поднёс к его носу худой, перетянутый синими жилами, словно крашеной бечевой, кулак:

– Катись отсель, пока целый. Али желашь угоститься?

Настороженно покосившись на кулак, Васька хмыкнул:

– Ну смотри. Я так и передам, – развернувшись, он махнул руками, похоже, без костей, и его худой зад, огибая широкие лужи, завихлял по улице.

Мрачно проводив взглядом посыльного, Смагин скрылся в домике. Ногой подтянул к себе стульчик. Ухватив заготовку, напяленную на «куклу», застыл в раздумье. «Что же делать? Почему он пришёл ко мне? Они что-то узнали про книги? Кто-то увидел и донёс? И они сразу узелок для памяти завязали? Если сейчас не приду в церковь, они же мне жизни не дадут. Мне-то ладно, но Марфа и дети пострадают. Не хочется очень на их угрозы поддаваться, и не идти нельзя». Смагин без охоты поднялся, возвращая заготовку на место.

Через несколько секунд сапожник воткнул чопик в защёлку двери, чтобы ветром не распахнуло. Зачем-то дернул, проверяя. Постоял, прижавшись лбом к прохладным неструганным плахам. Он просто тянул время, идти не хотелось, хоть вой. Торжок по обыкновению гудел на разные голоса, набившие уши Клёнке до того, что он их и не слышал. Вдруг сквозь знакомые звуки донёсся не часто раздававшийся здесь стук копыт. В тупик на конях обычно не заезжали. Клёнка обернулся: рядом останавливался дружинник. Сапожник узнал Никиту, давеча спасшего его на дороге.

– Эй, Клёнка, – окликнул тот, не слезая с коня, – заказ на сапоги примешь?

Смагин улыбнулся: появился повод задержаться в будке ещё:

– У хорошего-то человека отчего не принять? Сейчас мерку с ноги сниму, – мастер вытащил из мешочка на поясе мерный складишок. – Подставляй ногу.

Дружинник вытянул ногу в изрядно поношенном сапоге.

Соседи на ближайших рядах, в основном торговавшие тряпьём, сначала поглядывающие на Никиту подозрительно, успокоились. Клёнка приставил развернутую мерку к подошве сапога.

– Собирайся и уходи, – Никита, скосившись, поправил ножны.

Смагин в первый момент растерялся:

– Чего?

– Кто-то сдал тебя с книгами. Уходи. Если сейчас в церковь не придёшь, они пришлют за тобой. Уходи, спасай семью, – выпрямившись, дружинник кинул сапожнику серебряную гривну. – Возьми оплату, закупи самую лучшую кожу.

Он повернул коня. С трудом развернувшись в узком проходе торжка, отпустил вожжи.

Конь пошагал к выходу, ставя копыта, где получалось, на сухое.

Смагин, ошарашено проводив взглядом удаляющуюся спину дружинника, заторможено свернул мерный складишок. «Второй раз Никита спасает меня от верной беды. Чем я заслужил такое благоволение со стороны княжьего человека. Просто потому, что он человек хороший? Может, и так. Хотя сейчас это не важно, нужно действовать. А не рассуждать. То-то мне так не хотелось идти в церковь. Чувствовал же. А чуть не пошёл. Благодарить надо Никиту. Эх, выживу – непременно отблагодарю». – Чопик вылетел из гнезда, и Смагин, пригнувшись, исчез в будке.

Пока кидал в котомку сапожный инструмент, заготовки на обувь, рулон дорогой кожи, немного продуктов: сухарей, варёную репу, что готовил себе к обеду, сообразил, что он уже давно готовился к уходу. Где-то в подсознании не раз отбирал мысленно, что в случае нужды брать с собой в первую очередь. Потому и уложиться в дорогу труда не составило. Закинув котомку на плечо, вышел, снова заперев дверь на деревянный колышек. Сосед Полкан окликнул:

– Куда это ты, Клёнка, на ночь глядя, намылился? Никак подругу нашёл?

Клёнка тона не принял. Приблизился к Полкану вплотную:

– Ухожу. Ищут меня. Присмотри за будкой. И жену свою попроси, пусть за домом приглядит. Лады?

Полкан сморгнул первую растерянность:

– Хорошо. Не знаю, кто тебе эти глупости наплёл, но не сомневайся, присмотрим. А в дом к тебе я, может, своего старшего заселю с женой молодой, и тебе и мне спокойней будет.

Легко стукнув друга под рёбра кулаком, Клёнка пошагал между рядами. Полкан с тревогой смотрел ему в спину, пока Смагин не скрылся в толпе. Потом качнул головой: «Эх, Клёнка, Клёнка». Сладкие петушки подпрыгнули на вздрогнувшем подносе:

– Кому петушков, золотых гребешков, налетай, рты не разевай.

* * *

Из города вышел на удивление легко. Укрывшиеся от недавнего ливня ратники так и сидели в коморке. Только один мазнул ленивым взглядом через маленькое окно-бойницу и… отвернулся.

Оказавшись за городской стеной, Клёнка облегчённо выдохнул, мысленно приготовившись к дальнему пути. До Коломен не близко – пятьдесят вёрст, не шибко-то и мерянных, слабо накатанной дороги через лес да три речки, с двумя перевозчиками и с одним паромом. Смагин рассчитывал добраться за пару дней. «Только бы по дороге никто не споймал, – размышляя, он перебирался через завал старых, почти сгнивших стволов на окраине леса. – Особливо опасно на переправах – могут ждать. Если удастся проскочить, считай, спасся. Там община, тесть с тёщей, жена с детьми, там староверы, они своих не выдают, а попы туда не суются. Во всяком случае, пока».

По раскисшей полёвке Смагин не пошёл. Тяжело топать в грязи, да и знал, если его начнут искать, то в первую очередь здесь. Лучше уж тихоньку, под деревьями. Из города можно уйти в две стороны. На север – в Новгород и Ельмень, и сюда – на восток, к горам, к Коломнам. На новогородчину ему без надобности, а вот в сторону родного села в самый раз. Тем более, попы в городе как-то пронюхали, что семья сейчас в отъезде. А куда она может уехать – догадаться нетрудно.

Как только тёмное небо закрыли густые верхушки толстенных сосен, Клёнка свернул с травяной подстилки, размокшей и превращающейся под ногой в болотину, саженей на тридцать в глубь леса. От греха подальше. В лесном сумраке его, конечно, не так видно, как на открытом месте, но так и он может кого-то проглядеть. Дальше шагал осторожно, используя дорожную вырубку, как ориентир.

С мокрых после дождя сосен и лиственниц стекали на промокшего Клёнку потоки дождевой капели, под ногами проваливался отсыревший мох, сапоги тоже скоро набрали влаги и отяжелели. Смагин крепился. К семье он был готов идти хоть всю ночь, если позволит лес и хватит сил.

Отряд из десятка дружинников показался на дороге уже в сумерках. Клёнка заслышал лёгкий перестук и чавканье в грязи подкованных копыт ещё издали. А когда они приблизились, укрылся за толстой сосной.

До него донеслись тихие голоса – дружинники вполголоса переговаривались. Слов Смагин, как ни напрягался, разобрать не смог. Копыта прочавкали мимо, и тревожный звук начал затихать, удаляясь. Он выглянул. Дорогу отсюда видно не было, только свободное от деревьев пространство угадывалось в нарастающей темноте. Городскому жителю казалось, что в лесу стоял неумолчный, непривычный гул. Скрипели покачивающиеся деревья, шумно вздыхали отяжелевшие от сырости листва и ветки. Кричала где-то вдалеке перепуганная сойка, дятел, перепрыгивая со ствола на ствол, постукивал клювом, проверяя наличие жучков. Что-то кряхтело и вздыхало в глубине чащи, то ли ветер дышал очистившимся после ливня воздухом и не мог надышаться, а может, хозяин леса – леший – обходил владенья, попугивая птах, да невольных путников, каким и был в этот вечер Смагин. Оттолкнувшись спиной от гладкой, словно натёртой камнем, коры, Клёнка смело шагнул в сгущающуюся прямо на глазах темноту.

Он задумался о ночёвке, когда совсем почернело и передвигаться по тёмному лиственному лесу, сменившему хвойный, к тому же заваленному буреломом, стало невмоготу. Небо, затянутое свинцовыми тучами, грозно нависало над головой, готовое в любой момент пролиться дождём. Как сейчас не хватало хотя бы лунного света, с ним, пусть и не быстро, но можно было ещё топать. Пройдя ещё несколько саженей, он запутался в сырой и хлёсткой бузине. Кое-как выбравшись из зарослей, остановился, опасаясь выколоть глаза или поломать ногу. Осторожно присев на сырую покачивающуюся под его весом валежину, Клёнка понял, что замерзает. Крепкий ветерок шумел в вершинах, гулял между осиновых и берёзовых стволов, пробираясь под мокрую рубаху и выстуживая разгорячённое тело. Клёнка с тоской оглянулся. Недалеко проходила дорога, и разводить костёр было бы неразумно. Он поднялся, решив отойти подальше. Оглянулся, выбрав направление. И шагнул в темноту.

Оказалось, что передвигаться в кромешной черноте крайне тяжело. Он шагал почти на ощупь, тихо матерясь, когда следующая тяжёлая и мокрая ветка била по лицу наотмашь. Наконец, решил, что удалился достаточно. Ползая по земле, насобирал немного веток и мха, стараясь выбирать посуше, насколько это вообще возможно в отсыревшем лесу. Уложив ветки шалашиком, подсунул мха, и замерзшие пальцы поднесли к готовому сооружению кресало.

Искры летели исправно, шипели кусочки сырового мха, ругался сквозь зубы Клёнка. Промучавшись над дровами изрядно времени, извёлся, но костёр в этот вечер так и не запылал. Мысленно плюнув на безнадежную затею, он заставил себя смириться с холодом, пробирающим насквозь, с невозможностью полноценного отдыха, дрожащий и немного напуганный уселся на поваленный ствол, рассчитывая здесь дождаться рассвета.

Наверное, он всё-таки задремал. Совсем ненадолго. Первый же луч солнца, осветивший дальний край массивной тучи, заставил его вздрогнуть и, поймав сознанием накренившееся тело, быстро открыть глаза. Лес парил. Тёплый солнечный ветерок дохнул в лицо Клёнки освежающе, и он, почти не осознавая, что делает, подскочил на затёкших ногах. С трудом распрямился, восторженно воздев руки к небу:

– Ура! Ура! Ура!

Он не прокричал эти сакральные слова, с которыми его предки тысячелетия встречали рассвет, а проговорил тихо и торжественно. Так когда-то встречал солнце на покосе его дед Светлояр, с которым мальчишка, несмотря на разницу в возрасте, дружил по-взрослому. Светлояр не принял, хоть и вынужденный, переход сына в христианство. Он не проклял его, не обругал, вообще, ни словом не помянул, но из дома в Коломнах выселил тотчас. И хозяйство разделил, перестав привечать у себя и сына, и невестку. Тот перебрался в город, открыв сапожную лавочку, по наследству доставшуюся вместе с мастерством Клёнке. Только для внуков дед остался прежним приветливым и охочим на рассказы родичем.

Смагин и сам не смог бы объяснить, что произошло с ним в то утро. Что заставило, поддаваясь наваждению, встретить зарождающееся солнце древним приветствием русичей? Что-то проснулось в душе христианина с детства, то, что не смогли уничтожить ни поповские проповеди, ни страх осуждения обществом, друзьями и соседями. Слава богу, здесь, в лесу, Клёнка был один и никто из вчерашних знакомцев его не слышал.

Опустив руки, Смагин светло улыбнулся. Ему показалось на миг, что он вернулся в ту беззаботную жизнь, когда был юн, а сапоги видел только на колодках в мастерской отца. Сам же, не признавая никакой обуви, носился от снега до снега босиком. В детство. Своё и Родины.

Смагин тяжело вздохнул, восстанавливаясь в настоящем, и только теперь почувствовал, что его колотит. Солнце, проглянув на краткий миг в небольшой просвет между густо ползущими тучами, снова сгинуло, словно и не было его вовсе. Сырость, кругом сырость и туман. Белесая муть поднималась клубами неизвестно откуда, уверенно заполняя влажное пространство.

Запахнув плащ плотнее, Клёнка решительно накинул котомку на плечо. Он рассчитывал подойти к переправе не позднее полудня.

Первые сажени горожанин преодолевал почти в молоке – до того густо стелились туманные разводы в чаще. Несколько раз Клёнка терял направление, и приходилось возвращаться назад – искать собственные следы. Чтобы окончательно не сбиться с пути, сапожник приблизился к просеке на опасное расстояние – почти вплотную – иначе дорога тут же терялась в мутном облаке.

Смагин уже подходил к перевозу, когда навстречу совершенно неожиданно выплыли три тени: закутанный с головой в капюшон чернец тянулся следом за двумя варягами – воинами, приближенными к Никифору. Незадолго до этого он слышал неопределённые звуки, похожие на чмокание жирных губ, но занятый собственными мыслями, не сразу придал им значение. А когда звуки преобразовались в шаги туманных фигур, что-то предпринимать стало поздно. Клёнка враз узнал всех. Сердце забилось, как загнанное, сапожник замер испуганно и растерянно. Если они знают о книгах, ему конец. В первый момент от страха беглец совсем выпустил из виду, что путники шагали навстречу и вряд ли были осведомлены о событиях двухдневной давности, если только не встретили по дороге отряд дружинников.

Он не мог знать, что накануне чернец с бойцами вывернули из леса на дорогу чуть позже прошагавшего мимо княжеского отряда. Они даже услышали гаснущие в грязи звуки копыт. И остановились, прислушиваясь. В густом тумане звуки плавали и тянулись как сосновая смола в жару. Невозможно было определить, сколько саженей отделяло троих путников от удаляющихся лошадей. Десять или сто. Путники не рискнули окликнуть неведомых всадников – не то время, чтобы звать в лесу проезжающих русичей. В очередной раз неведомая злая сила разделила самый большой осколок единого на протяжении тысячелетий народа. Кто бы мог подумать ещё лет сто назад, что краеугольным камнем той силы стала новая вера!

Встряхнув тяжёлые промокшие плащи, не говоря ни слова, путники понуро поплелись дальше раскисшей дорогой, поглощающей сапоги по щиколотки. Два воина и чернец останавливались ночевать совсем недалеко от Смагина, их разделяла неполная верста, а поутру рано они тоже тронулись в путь.

Смагин застыл на сырой обочине как изваяние. Но его заметили не сразу. Ещё можно было пробовать убежать или спрятаться, просто сделав шаг назад и тихо упав в высокую траву, отшатнуться за соседнее дерево, но все это нужно было делать пару мгновений назад. Проклятая нерешительность гражданина! Она словно клейкой паутиной сковала Клёнку по рукам и ногам. Он понимал, любой из охотников Коломны, а там охотились почти все, уже давно использовал бы любую самую малую и неочевидную возможность спастись. Смагин обругал себя последними словами и… остался стоять. Фигуры, наконец, заметили его. Бойцы застыли, одновременно скидывая с плеч топоры. Но, сообразив, что путник один, расчехлять оружие не спешили. Вперёд выдвинулся чернец. Он молча присмотрелся к Смагину. Что-то определив для себя, отдал короткую команду варягам:

– Взять его.

Нахмурившись, бойцы шагнули к сапожнику.