Калики вошли в Коломны после полудня. Накануне вечером они пережили, прижавшись друг другу – спина к спине, под разлапистой сосной у дороги разыгравшуюся бурю и сильнейший ливень. Пуще самих себя берегли они одну котомку, накрывая её телами и плащами. Волшебная книга там. Бесценная. Конечно, она плотно запаяна в бересту и, вроде, отсыреть не должна. Но всяко бывает.

Промокнув до последней нитки, старички, похожие на грибы-боровички насилу дождались зорьки. И едва солнце осветило затянутое тучами грозное небо, поднялись в путь, рассчитывая за день дойти до жилых мест. Порши тоже пропитались водой, будто колуны на них навесили. Шагалось тяжело, с подошв на ходу отлетали комья жирной грязи. Приходилось останавливаться, подтягивая оборы[25], скоблить земляные «подошвы». Вскоре им повезло – на росстани[26] дорогу пересекла свежая, глубокая после дождя тележная колея, которая и привела их в большое село. Калики так и шагали по вьющемуся полоской следу, пока он не исчез на крайней улице за приземистыми воротами крепкой избы с высокой лубяной крышей и расписными наличниками у слюдяных окошек. Присмотревшись, старички заметили, что более свежая колея, выворачивая из ворот, уходит по улице наверх.

На улице всего три дома, два других выстроились в стороне. Ближайший саженях в пятидесяти. Места вокруг полно, так что селились русичи вольно. Людей на дороге, заросшей по обочинам высоким бурьяном, не видать. Судя по свежим продавлинам в грязи, хозяин телеги выехал недавно, шагай они быстрей, могли бы и застать.

Воткнув конец посоха в сырую землю, старичок помладше и пошустрей остановился перед воротами. Опёршись о деревянный набалдашник, оглянулся на своего спутника – заросшего по самые глаза, седого, как неясыть[27], и степенного, словно сытая рысь:

– А, Креслав, стучимся, что ли?

Тот, придавив густые брови ребром ладони, некоторое время разглядывал притихшую усадьбу. Заметив мелькнувшую тень за мутным окном, тоже опустил руку на округлую вытертую головку посоха:

– Стучи, Ставер, кто-то есть.

Напарник потянулся острым концом дорожной палки к калитке.

После первого же стука в глубине двора забрехала собака, судя по грозному лаю, – крупная. Старички молча ждали. Наконец, стукнула дверь, и дряхлый голос слабо отозвался:

– Иду я, иду.

Громыхнул массивный засов, и в открывшейся калитке показалась немощная старуха со сморщенными губами, проваленными в беззубый рот. Слезящиеся глаза, но взгляд неожиданно острый. Путники неспешно стянули шапки, обнажив седые космы. Разглядев каликов, хозяйка успокоено причмокнула:

– Ну входите, божьи люди. Сейчас что-нибудь соображу, вчерашняя каша в печи.

Она посторонилась, и старички скромно вошли. В глубине обширного двора, огороженного бревенчатым заплотом, весело поглядывала на них через неплотные жерди вольера черная лайка с белыми «очками» вокруг глаз. Путники с интересом уставились на собаку. Такую высокую и мощную лайку им видеть не приходилось.

– Хорошая у вас собака, чи зверовая? – поинтересовался Ставер, проходя вслед за старухой под навес у стены пристройки, где виделся основательный стол со скамейками по бокам.

Хозяйка покивала головой:

– Знамо, зверовая, а то б чего кормили? У нас его родственников почти в каждом дворе, – и указала на скамейку.

Привалив посохи к столбу, подпирающему камышовую крышу, путники степенно присели. Старуха, сгибаясь почти в пояс, поковыляла в дом.

– Шо думаешь? – подождав пока она уйдет, поинтересовался Ставер у старшего товарища.

– Не знаю пока, – покряхтел Креслав. – Люди говорили, где-то в этих местах его видели. Значит, надо попытать. Но захотят ли сказать? Не побоятся?

– Второй год уж пошёл, как мы его ищем. Весь Урал исходили. Сколько ещё бродить?

– Сам знаешь, Матвей перед смертью велел найти Воинко во что бы то ни стало. Мы слово дали, так шо теперь из пустого в порожнее переливать.

– Это верно, – Ставер бережно уложил котомку на колени.

Огляделись. С правой стороны за неплотно закрытой дверью сарая похрюкивала скотина. Рядом с собачьей загородкой шумел открытый птичник, тоже под навесом – защита от сокола. Углядели путники и пустую в этот час конюшню на несколько лошадей и отгородок для овец и коз.

– Неплохо живут, – Ставер навалился на стол локтями.

Кроеслав не успел ответить, оба обернулись на шарканье подошв. Хозяйка несла большую миску пшеничной каши и краюху хлеба. Заглядывая под ноги, спустилась с невысокого крыльца, деревянная миска глухо стукнула о доски стола.

– Угощайтесь.

Калики оживились, на свет появились резные ложки. Старуха разломала хлеб пополам, а гости моментально набили полные рты тёплой кашей.

– А где весь народ? – откусив здоровый кусок от краюхи, Ставер прошамкал с полным ртом. – На пошосе, шо ль?

– Ага, – старуха сложила руки на животе, с интересом разглядывая странников. – На луга укатили. Самый сенокос. Только вот погодка подкачала. Ворочают поди валки – надрываются.

– А шо делать? Сгниёт же. А у вас хозяйство, смотрю, доброе. Здраво живёте.

– Не жалуемся. А вы, видать, издалече? Говорите не как наши, да и вышивание мне ваше не знакомо. Хотя… – она склонила голову, щурясь на вышитые воротники рубах. – Нет, не знаю, – неуверенно отвернувшись, присела напротив.

Странники переглянулись. Слабая надежда забрезжила в их сердцах: старая говорила неправду. Облизав ложку, Ставер закинул инструмент обратно в котомку. Кресень неторопливо доедал краюху. Проглотив последний кусок, вытер губы ладошкой. Покосившись в сторону, будто невзначай поинтересовался:

– А что, тётушка, какой веры в селе придерживаются?

Потупив глаза, хозяйка внезапно закашлялась. Старики невозмутимо ждали ответа.

– Ох, чаго это я, подавилась не иначе, – расправив чёрный передник, молчком, не глядя на стариков, ухватила пустую миску. Сгорбленная фигура легко посеменила к крыльцу. Слова Кресеня догнали её на первой ступеньке, заставив замереть.

– Мы вот в Рода триединого веруем и Сына его Сварога, как отцы и деды наши. А ты шо испугалась? Думала лазутчики мы?

Старуха, вернув на землю ногу в вязаном шерстяном носке, обутую в домашний лапоть без задника, обернулась:

– А чего мне бояться? Я, чай, у себя дома. А не сказала сразу, потому как много ныне всяких ходят по дорогам. Опасно стало в мире. Одне требуют, чтобы в их Христа верили. А чего в чужого Бога верить, у меня свои есть, родные. В них все мои предки верили, до десятого колена, про которых знаю, и остальные, что в памяти не остались, тоже им же требы носили.

– И часто эти к вам заходят?

– Не часто, но вот одних, шибко надоедливых, наши мётлами недавно прогнали. А другой, Сергий прозывается, уже неделю живет у бабки Ярофеивны. Тот вроде ничего. Интересно рассказывает, хоть и христианин. Такого и послухать можно. А вы чего в наши края забрели. Дело какое исполняете, али так, без смысла по свету бродите? – Старуха, пока говорила, вернулась к столу. Медленно уселась на лавку, не выпуская миску из рук.

Креслав почесал под завитушками белой с вкраплением серых прядей бороды:

– Без смысла на свете ничого не деется. И мы не просто так по земле идём, – он вопросительно глянул на Ставера.

Тот одобрительно опустил голову. Старик повернулся, укладывая ладони в замок:

– Человека ищем, ведуна. Ушёл он из наших краев много лет назад, спасал от разорения лик Белбожий. У нас тогда сотник княжий из варягов ужас как лютовал. Село сжёг, немногие уцелели. А какие выжили, по балкам в степях от своих же несколько лет ховались. Потом прибил кто-то сотника, потише стало. Князя в городе нового выбрали, он нас особо не притеснял. Лет полста нормально жили. Уже и забыли, что тогда творилось. И тут вдруг опять началось, новый князь появился, попы из гораков понаехали, давай родноверов палить да в степи выгонять. Матвей – ведун наш – долго жил, не скажу и сколько, перед смертью велел Воинко найти. Книгу одну ему передать надобно. То волшебная книга Белбога, Веды его, ей многие тыщи лет. Нельзя, чтоб она в чужие руки попала. Там вся история наша и заповеди от Рода и руки его правой – Белбога. Вот и ходим мы по Уралу. Говорят, где-то здесь его видели. Не слыхала ли про такого? Воинко кличут. Впрочем, он мог и другое имя назвать. Да и не знаем, сумел ли лик сохранить? Дорога-то дальняя, опасная. Ничего про него не ведаем. – Креслав откинул длинную прядь белых волос со лба, внимательно вглядываясь в старухины глаза.

Водянистые зрачки когда-то глубоких серых глаз, казалось, не выражали эмоций. Но вот они метнулись влево, вправо. Старуха опредёленно что-то знала. Она потянулась к пояснице. Покряхтывая, поднялась:

– Стара я стала. С памятью у меня чего-то, не помню ничего. Вы вот чего. Я вам на сеновале место определю. Поживите у меня пару деньков, пока мои не вернутся. Может, они что слышали про этого, как его… Винко?

– Воинко, – поправил Ставер.

– Вот-вот. Я и говорю. Оставайтесь.

– За приглашение благодарствуем, отчего не пожить у хороших людей. Да боюсь в тягость вам станем. А то хозяин вернётся, может, недоволен будет.

– Хе, – старуха махнула рукой, – скажешь тоже. Неужто мы звери, родичей да одноверцев на улице оставим. А сынов у меня трое. Старшие – Даждьбоговы внуки, своими домами живут, со мной младший со своими детками. Полон дом народу. А я людей поспрашиваю, может, кто чего про вашего товарища и слыхал. А зовут-то вас как?

– Ставер моего товарища имя, – старики поднялись, слегка склонив головы. – А меня Креславом кличут.

– Славные гои. Меня зовите Лара. – Она снова взялась уходить. – Так что, прошу, оставайтесь, погостите.

Коротко поклонившись хозяйке, гости с благодарностью приняли приглашение.

На следующий день старуха, справившись по хозяйству, ещё с утра куда-то убёгла. Калики, подождав немного хозяйку, но так и не дождавшись, надумали пройтись по селу.

С утра немного распогодилось. Солнце, правда, так и не показалось полностью, но иногда его огненные бока проглядывали в разрывах серых облаков. Было тепло, хорошо. Поскрипев калиткой, они направились по улице вверх. Дорога слегка подсохла, и старики легко находили путь по твёрдому.

Дома здесь были похожи друг на друга, как близкие родственники. Все приземистые, из толстых кедровых или сосновых брёвен, объёмные, на несколько семей, в каждом горниц по шесть-семь. Окошки маленькие, но с наличниками и кружевной вязью по краям. А некоторые украшены резьбой и на карнизах, и по лицевой стене. Да все «кружева» со смыслом, с родимыми рассказами: былями да сказами. Старики двигались медленно, подолгу стояли у каждой избы, «читая» кружевные завитушки.

Почти все дворы обнесены изгородями из жердей с прибитыми поперёк толстыми плахами. Каждый такой дом-крепость мог выдержать осаду не слишком настырного неприятеля. Видно, что их нарочно строили с таким расчётом, чтобы в доме можно было не только жить, но и в случае внезапного нападения воевать какое-то время.

У каждой усадьбы по задам располагались многочисленные сараи, высокие сенники и длинные конюшни. За огороженной частью – двором – тянулись бесконечные, казалось, огороды, где поднимала ботву репа, редька и буряк, среди них вклинивались островки подсолнухов, полянки овса и ржи, огурцы, тыква и другие необходимые селянам овощи и злаки. Жили не бедно, во всяком случае, ни одного убогого домишки странники, пройдя село насквозь, не заметили. На улицах же малолюдно. В основном встречались старушки, спешащие по делам, да малышня, пускающая кораблики по редким лужам или гоняющаяся друг за другом в пятнашки. Завидя каликов, все непременно останавливались, с любопытством разглядывая пришлых людей. Дождавшись, пока старики приблизятся, и старые и малые здоровались, слегка опуская голову. Калики тоже отвечали короткими поклонами. У храма Макоши, как и все строения в селе, деревянного из потемневшего от немалого времени бревна, с небольшим колоколом под крышей часовни старики остановились надолго.

Задирая головы, обошли вокруг. И ещё постояли, с благоговением сжимая шапки в кулаках. Пробормотав короткую молитву мудрой богине судьбы и её помощницам – Доле и Недоле, вновь нахлобучили головные уборы.

У околицы, пропитанной густым смолистым ароматом, за последним домом, поменьше и попроще других, поднимался ядрёный сосновый бор. Вдыхая полной грудью, старики приблизись к высоченным деревьям. Здесь дорога заканчивалась, и в лес убегала узкая натоптанная тропка. Прежде чем повернуть назад, утомившиеся путники решили присесть на взгорке – отдохнуть в тени.

– Здравы буде, странники, – голос раздался неожиданно, и они даже слегка вздрогнули.

На стариков смотрел примерно их ровесник – старик с густой благообразной бородой в коротком жупане и лаптях. Руки опирались на высокий посох, украшенный резьбой, умные глаза глядели с прищуром, словно он собирался улыбнуться, но почему-то сдерживался.

– И ты здрав будь, человече, – странники слегка кивнули.

– Кого-то ищете?

Креслав изучающе смерил взглядом незнакомца:

– Странствуем по воле Божьей.

Их собеседник расслабился, наконец, улыбнувшись. Улыбка вышла светлая и примиряющая.

– Я тоже, други, такой же. Вот завела дорога в Коломны. Добрые люди не бросили на улице, приютили, – он кивнул на ворота крайнего дома. – Поживу немного и дальше пойду. Всё во власти Исуса, сына господа нашего, – скромно перекрестившись, он подошёл поближе. – Вы присесть, кажется, собирались. И я с вами, что-то жарко больно.

– Добре, присядем.

Старики, покряхтывая, устроились на взгорке, укрытом от солнечных лучей густой сосновой зеленью, посохи легли рядом.

– А ты, никак, Сергий, – Ставер углядел в прямом разрезе рубахи уголок креста. – Нам про тебя гутарили.

– Говорили и ладно, ну, хоть не ругали сильно?

– Наоборот, хвалили.

– Людям я плохо не делаю, и они мне тем же отвечают.

– Это ты верно сказал. Только вот не все христиане, так как ты считают. Некоторые нас, староверов, и в люди не записывают. Навроде собак мы для них.

Опустив голову, Сергий вздохнул:

– Это беда веры Христовой. Она мне душу жжёт и силы отнимает. Люди своим слабым умом, отягощённые грехами тяжкими, пытаются свет истины познать, а того не ведают, что только отягощают вину свою перед Господом. Не знают они, что у него там нет христиан и староверов, а только хорошие и плохие люди.

Креслав заинтересованно полуобернулся к Сергию, из-за него выглянул изумленный Ставер, испытывающе уставившись на старика: не врёт ли? Но взгляд Сергия был спокойным и чистым, и он устыдился собственной подозрительности.

– Чудно слышать такие речи от христианина. Как ты среди своих-то уживаешься с такими мыслями?

Сергий помолчал, разглядывая заплот крайнего дома:

– А я и не уживаюсь.

– И много вас таких, кто также считает? – Креслав внимательно следил за его глазами. Старик задумчиво с лёгкой горечью смотрел в одну точку, глаза чуть-чуть слезились. Креслав вздохнул. – Поди, ты один такой?

– Я не один. Много нас, тех, кто настоящие слова Христа знают. А не те, что в евангилях записаны. Хотя и там много истинного.

– А шо он другое говорил?

– Говорил. Многое по-другому. А из того, что в книгах священных до нас дошло, не вычеркнули… Например, он говорил не ходить с проповедью на северные народы. Они в правде живут, только для сынов Сима его слова были. Но они пошли, сами ничего из его учения не поняли, или поняли, но так, как самим выгодно было. Так нам и донесли. Никогда Христос не говорил «Блаженные нищие духом» или «Подставь правую щеку, коли ударили по левой». Он был волхв высшего посвящения, и учение его ведам не противоречит, скорее дополняет.

– Ты и веды знаешь?

– Давно живу, многое слышал и читал.

– Глаголицей?

– И глаголицей, и рунами, и резами, и той переиначенной русской азбукой, что монахи болгарские обрезали.

– А ей-то шо читать? Все книги по нашему – по старому писаны.

– Уже не все. Старые книги, где память наша, предками – богами сохранённая, сжигаются, а новые пишутся. Через годы не останется старых книг с правдой, до потомков дойдут переписи их с кривдой.

Ставер почесал затылок:

– Интересный ты дедок.

– Какой есть, – Сергий снова улыбнулся и словно светлей вокруг стало. – Как вас звать-величать-то, добрые гои? А то меня вы знаете, а я вас нет?

– Товарища моего Ставер зовут, а я Креслав, – старовер неловко поклонился, не поднимаясь.

Товарищ его поддержал. Сергий возвратил поклон:

– И вы интересные дедки. Одни имена у вас чего стоят.

– А чего имена? – не понял Ставер.

– Ну, вот ты Ставер, правильно?

– Ну.

– То есть вере сто крат верен.

– Ну так, так-то не тайна.

– Это у вас, староверов, не тайна, а у нас христиан имена-то русские не в почёте. Скоро все и забудут, что они значат. Все Андреи да Алексеи.

– И Сергии, – хмыкнул Ставер.

– Нет, Сергий – это наше исконное имя, Се Р Гой, то есть это великий гой. Просто оно побывало в пользовании у гораков, и к нам таким вот исковерканным вернулось. А они его у наших родов взяли – у пеласгов. Слышали таких?

– Про пеласгов мы слыхали, то наши родичи были, – степенно ответил Креслав.

– Верно, а ты, значит, Креслав – по-нашему выходит кресс – огонь славящий, сварожича сына по-другому. Так?

– Так.

– Хорошие имена. Настоящие, русские и… христианские.

– Какие-такие христианские? Оскорбить нас хочешь? – Ставер насупился.

– Верно вам говорю, он – Христос по-русски говорил. И если бы его сейчас сюда занесло, и вы и я поняли бы его спокойно. Как и он нас.

– Откуда знаешь? – спокойно поинтересовался Креслав. – Сказал кто?

Сергий приподнял посох, указывая пальцем на узор, обвивающий его словесной вязью – глаголицей:

– Вот, здесь надпись, мной переписанная из древней книги. Если грамотные, читайте сами.

Креслав, не скрывая любопытства, принял посох из рук Сергия. Дальнозорко щурясь, приник взглядом, губы зашевелились. Через плечо читал надпись Ставер. Сергий терпеливо ждал, слегка улыбаясь.

– Ну что? – он увидел, что они почти одновременно закончили. – Убедились?

Креслав повертел посох, разглядывая его с других сторон:

– И много у тебя тут ещё такого?

Старый христианин протянул руку к посоху. Получив его, опустил рядом на землю:

– Есть кое-что. Немного. Основное знание в книгах хранится.

Ставер выглянул из-за товарища:

– А где же эти книги? Вот бы глянуть одним глазком.

Сергий кротко улыбнулся:

– Книги в надёжном месте. Верный человек хранит.

– Из ваших или из наших?

– Из ваших, из ваших, но такой человек, что ему все доверяют, – старик аккуратно переложил посох на колени. – То не моя тайна. А вы мне так и не сказали, куда путь держите, – он умело поменял тему.

– А вот этого мы тебе не скажем, – Креслав поймал уверенный одобрительный взгляд товарища. – Не взыщи.

– Мне вот что интересно, – Сергий обвёл староверов любопытным взглядом. – Как вы с такими мыслями и совершенным неумением притворяться через христианские земли прошли? И никто вас не тронул?

– Так кругом же наши – русичи. Чего нам с ними делить? Да и не спрашивал никто особенно ни то, что про наших богов – опасно стало интересоваться, но даже имён наших. А ты говоришь, как прошли? Это здесь, в селе, за сутки ты уже второй интересуешься, как нас зовут. Но так мы и не скрываем. Среди своих, одноверцев, чего бояться? Мы же не в городе, где у христиан и власть, и сила без покона[28] дела творить.

– Всё верно, всё правда… Вот как мы с вами поговорили. Приятно послушать свежих людей. А теперь, пожалуй, мне пора. Хозяйка волноваться будет, – Сергий подмигнул и крякнул, поднимаясь. – Она у меня хоть и более чем ста годков, а все ж чего женщину зря беспокоить. – Медленно повернувшись, побрёл неспешно, словно давно идущий и усталый путник. За ним выпрямили уставшие от долгого сидения спины и староверы.

Сергий, полуобернувшись, отвесил с опозданием короткий поклон. Тропка его потянулась к воротам ближнего дома. Старики, проводив Сергия взглядами, тоже поспешили в обратный путь, по дороге обсуждая удивительного христианина. Уже приближаясь к усадьбе Лары, староверы сошлись во мнении, что это первый христианин из всех встреченных, который им безоговорочно понравился.

Лара устроилась на колоде у птичника, зажав коленями тушку обезглавленной курицы. Мелькали руки, во все стороны летели перья. Услышав стук калитки, подняла голову.

– Пришли, гои. Посмотрели? Ну и как вам наше село?

Прошествовав к столу, старики уселись на лавку.

– По нраву нам Коломны. Хорошее село, справное, – Креслав положил посох рядом. – И люди хорошие.

Старухе явно понравились слова старика, она даже забыла про курицу:

– Это точно, хорошее у нас село, бедных нет. Если кому трудно, мужчины погибли на охоте или кабаны пашню потравили – завсегда помогут, и зерном и другим, чем Бог пошлёт. Никого не бросят.

– И дома у вас все такие большие, крепкие, – поддакнул Ставер. – Я таких и не видел ранее.

– Правда ваша, село у нас самое лучшее, – она вдруг погрустнела. – Оттого-то и неймётся попам – все хотят лапу свою загребущую на него наложить.

Старики уважительно помолчали, опустив глаза долу.

Первым не удержался Ставер:

– А что, Лара, про нашего товарища ничего не узнала?

Приподнявшись, старуха бросила ощипанную курицу в корыто с водой:

– Ничего не узнала. Никто не слышал, – она искусственно, что старики тотчас же уловили, вздохнула. – Подождите уж моих, может, сын знает чаго. Завтрева должны уж вернуться, если опять дожди не зарядят.

Старики дружно подняли головы к небу.

– Не-е, – уверенно протянул Креслав. – Ведро накрепко установилось. Как бы теперь жарить не начало.

– У нас вечно из края в край бросает, – поддержал товарища Ставер. – То мокро, то сухо.

Поставив на уличную, под навесом, печку казанок с курицей, старуха сыпанула в него добрую щепоть соли:

– Скоро харчиться будем. Вот сготовится и сядем.

Старики почти одновременно сглотнули слюну.