Поехал я однажды на своей жигулишке в соседний посёлок, километров за тридцать от нашего. Чего уж там понадобилось, сейчас и не помню. По дороге прихватил Мишку, приятеля, когда-то мы с ним вместе работали. Тоже какое-то дело у него там было. Подрулил к его дому, посигналил. Мишка вышел, сел в машину и сказал: «Ну, с богом». Я и внимания не обратил, сказал и сказал, часто мы так говорим перед дорогой, не вкладывая в слова никакого смысла.

Шоссе гладкое, асфальтированное, повторяет все извивы берега Байкала, и кроме поворотов много на нём спусков да подъёмов. Горная тайга всё-таки, это вам не по автобану рассекать. Начало ноября, ударила оттепель, выпал снежок. Дело было в начале голодных девяностых, на хлеб-то не всегда деньги водились, а уж на резину – что там говорить! Да и поди ещё достань её попробуй… В общем, едем на почти совершенно лысых покрышках, где-то уже и корд на них показался. Я потихоньку, на малых оборотах, крадусь, на спусках не торможу – на второй передаче съезжаю. Молчу, весь в напряжении, будто самолёт на посадку веду. Приятель тоже понимает что к чему, рядом на сиденье замер и помалкивает.

Еду и думаю: три дня назад предлагал же знакомец один, заделавшийся «коммерсантом», два колеса шипованных, а я не взял. Он и денег сразу не просил – потом, говорил, отдашь. Но я поостерёгся. Не доверял я этим новым торгашам. Какая там у них коммерция – спекуляция, вот и всё. Купить подешевле, продать подороже. Да и не любил я в долги залезать. Правильно говорят: занимаешь чужие, а отдаёшь-то свои. К тому же деньги с каждым днём дешевеют. Кто его знает, может, он накинет потом такие проценты – не расплатишься. Тогда и друзья-то давние, бывало, начинали разборки между собой устраивать – от простого мордобоя до поджогов и стрельбы. А тут просто знакомец. Короче, не взял, и что теперь жалеть.

С утра снежок был немного подмороженный, поэтому туда кое-как проскреблись без приключений. А когда к обеду сделали свои дела и поехали обратно, заметно потеплело, хотя солнце беспомощно барахталось глубоко в облачной мути. Самая мерзкая погода для езды: тепло-то тепло, но снег лишь чуть-чуть плавится, а в воду не превращается, асфальт скользкий, как мыло. Немного круче руль повернёшь – тащит в сторону. Почти как пешком плетёмся. Но вот в конце очередного подъёма пришлось добавить газу, а то силёнок не хватило бы наверх выехать. И, наверное, резковато я это сделал, потому что пропало сцепление колёс с дорогой, и так-то почти условное. Сорвались в занос.

Я лихорадочно бросаю руль то влево, то вправо, но мы никак не можем вписаться в дорогу, и нас выносит на обочину. Впереди обрыв, Мишка в панике кричит: «Тормози!» – я машинально жму на педаль, но результата – ноль, а жигулёк мой разворачивается и скользит к обрыву задом. Я успеваю сообразить только, что поздно уже пытаться выскочить из машины, как вдруг она резко останавливается.

Мы с Мишкой смотрим друг на друга, ничего не понимая. Вместо того, чтобы лежать там, под обрывом, среди искорёженного железа, сидим как ни в чём не бывало на своих местах, в тишине и покое… Обретя снова, как говорится, дар речи, мы почти хором произнесли те короткие, но выразительные слова, что всегда в такие минуты лучше всего выражают состояние русской души. Но даже улыбнуться этому не было сил.

Отсидевшись немного, вылезли мы наружу и огляделись. Обрыв – метров десять высотой, у его подножия глыбы остроугольные навалены, которые вывозили сюда при проходке мысовых тоннелей БАМа. До края нам оставалось метра три проскользить. Но, развернувшись при движении юзом, жигулёк сшиб задним бампером невысокий мраморный памятник с выцветшей овальной фотографией. Сколько раз я тут ездил, а раньше его не замечал. С этого обрыва, оказывается, упал какой-то бедолага, не повезло ему. И может быть, я только что повторил его ошибку, но, опередив нас, он невольно стал нашим спасителем. Потому что, когда памятник опрокинулся, его постамент встал на ребро и поддел снизу кузов машины, так что задние колёса оказались на весу. Скольжение прекратилось, и мы чуток всего не доехали до границы, за которой – небытие…

И вдруг будто молния шибанула по мозгам: Мишка-то произнёс перед поездкой: «С богом!» Вот и выручил он его, но обставил всё дело так, что сразу не догадаешься. А заодно и меня простил. Потому что не верил я ни в бога, ни в ангелов, ни в чертей и всяких прочих там демонов, леших и водяных. Напротив – твёрдо был убеждён, что их нет. Весь мой практический опыт и высшее образование не оставляли им места в моём мире.

Какой-то проезжавший мимо грузовик сдёрнул нас с постамента. Шофёр сказал: «Ну, мужики, второй раз вы сегодня родились. Молитесь». Поставили мы памятник на то же место, где он стоял, и поехали дальше. Хорошо, что это был последний крутой подъём, дорога стала ровнее. Высадил я Мишку, добрался до дому и чувствую: не могу после всего, что случилось, быть прежним. Нельзя беспечно ходить по комнате, пить чай или читать. Смутно понимаю: нужно что-то сделать, чтобы исчезла непонятная тревога, угнездившаяся в сердце.

Наконец прояснилось… Полез в кладовку, нашёл свечку, зажёг её и поставил на столе. Не крестился, не молился, да и молитв не знал никаких, просто была потребность что-то сделать для Него. Ведь это Он проявил ко мне такое великодушие, это Ему должен я быть благодарен за то, что не оказался там, на камнях под обрывом, искалеченный. Пусть не я сказал: «С богом», но Он спас и меня тоже. Что же я могу сделать для Него, утопший в грехах и неверии? Только зажечь свечку…

И так легко стало на душе, когда затеплился колышущийся огонёк. И ушла тревога эта необъяснимая.

Со временем острота переживаний того дня утихла, снова захлестнула повседневность. Но что-то в душе осталось, почти неощутимое. И я, хотя и не думал сомневаться в своих познаниях, доказывавших мне, что Его нет, всё-таки даже в мыслях побаивался так же категорично, как раньше, отзываться о Нём. Вернее, о том, что Его существование невозможно.

А по Мишке мы недавно сороковины справили… Бригада мостостроителей, где он был мастером, перед выездом в посёлок на пересменок вся перепилась. Водку привёз водитель вахтовки, сел за компанию пригубить маленько, да и увлёкся, назюзюкался тоже до синевы. Мишке не хотелось ждать в прокуренном и пропитанном пьяным угаром вагончике, когда он протрезвеет, и решил, что сядет за руль КамАЗа сам. Косоглазая орава с гомоном загрузилась в салон, в кабине за рулём Мишка был один. В своё время лет восемь проездил он на «москвиче», но такой большой машиной никогда не управлял. И на въезде с крутого поворота на мостик через маленькую речку вахтовка клюнула носом с высокого берега в русло. Вся пьянь осталась жива, и только Мишка из кабины уже не выбрался…

И вот теперь я думаю: почему Он в этот раз приятеля моего не выручил? Может, забыл Мишка сказать перед дорогой, как обычно: «С богом»? Злой был на бригадников своих, волновался, как поведёт машину… И этой малости хватило, чтобы Он перестал ему помогать?

А может, наоборот всё было? Мишка сказал, а Он решил подурачиться. Прикинулся, что не понял. И взял его к себе. Дескать, раз уж ты так хочешь, теперь всегда будешь со мной.

Тогда зачем Он вообще нужен-то? Если Он такой капризный. Если не знаешь, чего от Него ждать. Если нет на Него твёрдой надежды.

Но вслух никому говорить об этом я не решаюсь. А вдруг Он услышит? Чем чёрт не шутит…